а, ни проходящего человека. Евгений часами смотрел на это тусклое пятно и пытался угадать, который теперь час. Иногда был уверен, что ещё полдень, а потом замечал, как свет внезапно начинает угасать, и понимал, что за стенами уже наступает вечер.
Осенью стало особенно тяжело. Дни укорачивались, сумерки приходили всё раньше, а свечу ему не давали. После наступления темноты оставалось только лечь на кровать, даже если спать совершенно не хотелось. Евгений натягивал одеяло до подбородка и лежал с открытыми глазами, пока тьма не становилась почти осязаемой.
Сначала он думал. Потом воспоминания начинали ходить по одному и тому же кругу. Машенька. Отец. Мать. Илья. Особняк Сокольских. Последнее собрание кружка. Распахнувшаяся дверь. Жандармский мундир. Пакет с бумагами, который он сам вынул из внутреннего кармана и положил перед офицером.
Потом всё начиналось сначала.
Иногда Евгений замечал, что уже не просто думает, а повторяет вслух одни и те же слова. Тогда резко замолкал и прислушивался к собственной тишине. Продолжение.
ся.
Это спокойствие раздражало отца едва ли не сильнее, чем если бы сын закричал.
— И всё?
— А что ещё вы хотите услышать?
Пётр Константинович посмотрел на него.
Но ответа не нашёл.
Илья слегка поклонился.
— Тогда позвольте идти.
Он вышел.
Дверь закрылась тихо. Продолжение.
Горький мёд 132
Начало
Михаил ещё несколько мгновений стоял неподвижно.
Потом посмотрел на отца.
— Вы действительно так решили?
Пётр Константинович не ответил.
Всё уже было сказано.
Илья поднялся к себе.
Там, за закрытой дверью, впервые позволил себе опустить плечи.
Через неделю он должен был покинуть Петербург.
Уехать в далёкое имение, где давно никто не бывал, где его ждала совершенно неизвестная жизнь. Без привычного круга, без положения, без наследства, без той судьбы, которую для него когда-то готовили с детства.
**
На другое утро Илья долго не решался идти к отцу. Просьба, с которой ему предстояло обратиться, сама по себе была проста, но после вчерашнего разговора любое новое слово о Марии Григорьевне могло вызвать у Петра Константиновича очередную вспышку гнева. И всё же промолчать Илья не мог. Он собирался увезти Марию далеко от Петербурга, а здесь оставалась её больная мать, и эта забота теперь становилась и его заботой.
После завтрака он остановился перед дверью кабинета и постучал.
— Войдите.
Пётр Константинович сидел за письменным столом. Перед ним лежали раскрытые бумаги, но при появлении сына он сразу отложил перо. По выражению его лица Илья понял: отец уже заранее ждёт чего-то неприятного.
— Что ещё? — спросил он.
Илья прикрыл за собой дверь.
— Папенька, у меня к вам просьба.
Пётр Константинович откинулся в кресле.
— Я слушаю.
— У Марии Григорьевны больна мать. После нашего отъезда она останется здесь одна с прислугой. Ей потребуется содержание. Я хотел просить вас…
Он не успел договорить.
— Содержание?
Пётр Константинович резко выпрямился.
— Да.
— Значит, теперь я должен содержать ещё и семейство Кислицыных?
— Я не прошу содержать семейство. Только помочь матери Марии.
— Только!
Отец встал из-за стола и прошёлся по кабинету.
— Илья, я до последнего времени считал тебя разумным человеком. Мог подумать о тебе, что угодно, но уж точно не то, что ты однажды явишься ко мне и объявишь: женюсь на бедной девице, а её больную мать, извольте, папенька, взять на содержание.
Илья молчал.
— Что это вообще за положение? — продолжал Пётр Константинович, всё сильнее распаляясь. — Невеста без приданого, мать без средств, дом, по всей видимости, держится на честном слове! И теперь ещё нужен уход за барыней. За какой барыней, позволь спросить? Барыня, которая не может обеспечить собственную старость?
Илья чуть побледнел, но не ответил.
— Ты хоть раз подумал, как будешь жить сам? — Пётр Константинович остановился перед ним. — Тебя отправляют неизвестно куда, в имение, которое годами почти ничего не приносило. Я уже сказал тебе, что наследства не будет. И вместо того, чтобы подумать, как встать на ноги, ты берёшь жену, которую сам должен содержать, а заодно собираешься содержать ещё и её мать!
Илья поднял глаза.
— Именно поэтому я пришёл к вам. Сам я сейчас не могу ей помочь.
Эта спокойная фраза почему-то разозлила Петра Константиновича ещё сильнее.
— Разумеется, не можешь! После всего, что ты сделал, ты вообще теперь мало что можешь!
Илья выдержал взгляд отца, потом слегка поклонился.
— Я понял.
Он повернулся и вышел.
Пётр Константинович остался посреди кабинета. Он ожидал спора, оправданий, хотя бы попытки надавить на жалость, но сын ничего не сделал. Просто попросил и ушёл.
Весь день Неретин был мрачен. За обедом говорил мало, на Илью почти не смотрел, а тот и сам не искал разговора. Только после ужина, когда дом начал стихать, слуга пришёл к Илье и передал:
— Пётр Константинович просят к себе.
Илья снова вошёл в кабинет.
Теперь отец был спокойнее. Перед ним лежали какие-то расчёты, и по тому, как он постукивал пальцем по листу, Илья понял: решение принято.
— Садись.
Он сел.
Пётр Константинович некоторое время молчал, потом заговорил сухо, почти по-деловому:
— Я подумал о том, что ты сказал утром. Мать Марии Григорьевны без средств не останется. Определю ей содержание, достаточное для жизни и ухода.
Илья поднял глаза.
— Спасибо, папенька.
— Не спеши благодарить. Я ещё не закончил.
Отец взял со стола другой лист.
— На дорогу
получишь деньги. Отдельно дам сумму на первые расходы в имении. Дом там давно требует ремонта, и я не собираюсь отправлять тебя с женой в развалину. Купишь необходимое, приведёшь жильё в порядок.
Илья слушал молча.
— Время от времени я буду высылать тебе некоторую сумму, — продолжал Пётр Константинович. — Но рассчитывать, что я всю жизнь стану содержать тебя, жену и всё её семейство, не следует. Ты взрослый человек. Сам выбрал себе судьбу — сам должен научиться жить по средствам и обеспечивать свою семью.
— Я понимаю.
— Надеюсь.
Пётр Константинович снова потянулся к бумагам, словно разговор был окончен, но Илья не встал.
— Папенька, есть ещё одно.
Отец медленно поднял взгляд.
— Нам с Марией Григорьевной нужно обвенчаться до отъезда.
На этот раз вспышки не последовало.
Пётр Константинович просто смотрел на сына, словно за последние дни исчерпал способность удивляться. Потом коротко кивнул.
Он и сам понимал, что другого пути нет. Илье запрещалось свободно разъезжать по Петербургу, любое его появление в обществе могло вызвать ненужное внимание, а устраивать заметное венчание в столичной церкви сейчас было последним, чего желал Неретин.
На следующее утро Пётр Константинович позвал управляющего.
— Мне нужна церковь по дороге из города, — сказал он. — Небольшая. Подальше от центра.
Управляющий вопросительно посмотрел на хозяина.
— Для венчания Ильи Петровича.
Тот сразу понял, что расспрашивать не следует.
— Когда, барин?
— К самому отъезду. Узнай всё необходимое и устрой так, чтобы без лишнего шума.
— Слушаюсь.
Через некоторое время подходящую церковь нашли на самой окраине Петербурга. Маленькая, почти затерявшаяся между последними городскими домами, она стояла как раз неподалёку от дороги, по которой Илье предстояло покинуть столицу.
Пётр Константинович выслушал доклад управляющего и только сказал:
— Хорошо. Так и будет.
Знакомиться с будущей невесткой заранее он отказался.
Когда ему осторожно напомнили, что Мария Григорьевна всё-таки скоро войдёт в семью, Пётр Константинович резко оборвал разговор:
— После венчания и познакомимся, если потребуется.
На самом деле он просто не хотел её видеть.
Не хотел смотреть на молодую женщину и думать, что именно с ней Илья теперь связывает ту жизнь, которая осталась у него после суда. Не хотел видеть рядом со своим сыном девушку, которую ещё совсем недавно никогда не допустил бы даже в число возможных невест.
Но в глубине души Пётр Константинович уже понимал и другое: прежнего Ильи тоже больше нет.
Нет того мальчика, которому он выбирал будущее, рассчитывал карьеру, представлял достойную женитьбу и место в обществе. Перед ним был взрослый, упрямый человек, собственными руками разрушивший всё, что отец строил для него годами.
И от этого было больнее всего.
Невыносимо трудно было смириться с мыслью, что все его прежние надежды на Илью уже ничего не стоят.
Сколько сил было вложено в его воспитание, образование, будущую службу. Сколько дверей должны были открыться перед младшим Неретиным только благодаря имени, которое он носил. Это имя создавалось не одним Петром Константиновичем — за ним стояли поколения людей, служивших государю, добивавшихся положения, укреплявших уважение к фамилии.
Илье понадобилось совсем немного времени, чтобы поставить всё под удар.
Петру Константиновичу казалось, что сын не просто испортил собственную жизнь. Он прошёлся по труду нескольких поколений, по отцовским надеждам, по семейной гордости — и всё ради тех мальчишеских политических игр, которые теперь самому Илье казались напрасными.
От этой мысли в нём снова поднимался гнев.
Но каждый раз следом приходила другая, от которой становилось тяжелее.
Через несколько дней Илья уедет.
И как бы Пётр Константинович ни сердился, какие бы слова ни говорил, каким бы преступником ни считал сына перед государем и семьёй, это всё равно был его мальчик.
Только теперь отец должен был собственными руками собрать его в дорогу и отправить прочь. Продолжение
ГОРЬКИЙ МЁД 133
Начало
И всё же в день венчания и отъезда Пётр Константинович не мог закрыть дверь за сыном, отправить его одного. Вместе с обоими сыновьями он сел в карету. На них были обычные строгие костюмы, без какой-либо торжественности. Отец не считал этот брак событием, которое следовало отмечать, и даже теперь, когда уже ничего нельзя было изменить, внутренне противился всему происходящему.
За окном медленно проплывал утренний Петербург. Чем дальше они отъезжали от центра, тем реже становились дома, тем просторнее ложилась дорога. Илья несколько раз смотрел в окно, но не произнёс ни слова. Михаил тоже молчал. Пётр Константинович сидел, опираясь на трость, и лишь изредка бросал короткий взгляд на младшего сына. Возможно, каждый из них понимал: эта дорога ведёт не только к венчанию, но и к окончательному прощанию Ильи с прежней жизнью.
У небольшой церкви карета остановилась. Никаких экипажей, никаких любопытных, никакой толпы. Именно этого и добивался Пётр Константинович: чтобы всё прошло тихо, без свидетелей и лишних разговоров.
Через некоторое время показалась карета Марии Григорьевны. Илья сразу напрягся. Она приехала точно к назначенному часу, рядом с ней была только Лизка, служившая при ней и сопровождавшая хозяйку. Когда Мария вышла из экипажа, Илья на мгновение не смог отвести от неё взгляд. Просторное тёмное платье скрывало фигуру, и сидело на ней немного необычно. Мария была бледной, очень собранной, и в этой собранности чувствовалось огромное внутреннее напряжение.
Пётр Константинович тоже посмотрел на будущую сноху. Долго, оценивающе, почти сурово. Потом едва заметно поморщился и отвернулся. Ни слова приветствия не последовало. Мария всё поняла и тоже ничего не сказала. Илья подошёл к ней, предложил руку и тихо спросил:
— Вы готовы?
Она подняла на него глаза.
— Да.
Вместе они вошли в церковь.
Внутри было прохладно и тихо. Пахло воском, старым деревом и ладаном. Несколько свечей горели перед иконами, и их огоньки особенно ярко мерцали в полумраке. Прихожан не было. Только отец Николай, Неретины - отец и сын, Капитон, прислуга Ильи Петровича, и Лизка, девка Марии Григорьевны. Так начинался брак, который ещё совсем недавно никто из них не мог представить.
Отец Николай вышел из алтаря, внимательно посмотрел на молодых, но ни о чём не спросил. Видимо, ему уже объяснили всё, что следовало знать. Илья и Мария встали рядом. Когда священник начал молитву, Илья украдкой взглянул на женщину, которая через несколько минут должна была стать его женой. Мария стояла неподвижно, опустив глаза, губы её едва заметно шевелились. Он понимал: сейчас она думает не о нём. И это уже не причиняло той боли, которой он раньше боялся, потому что теперь знал гораздо больше — кого она любит, чей ребёнок живёт под её сердцем и почему она стоит рядом с ним.
Когда пришло время обмена кольцами, рука Марии дрогнула. Илья заметил это и осторожно коснулся её пальцев. Совсем ненадолго. Мария подняла глаза, и в этом коротком взгляде было столько боли, благодарности и страха перед будущим, что Илья едва выдержал.
Священник продолжал обряд, звучали молитвы. Илья слушал их и думал о том, насколько странно распорядилась его жизнь. Когда-то он мечтал услышать эти слова рядом с Марией и верил, что будет счастлив уже от одного того, что она станет его женой. Теперь мечта сбывалась именно в тот момент, когда радоваться ей было невозможно. Она выходила за него, любя другого. Он брал её в жёны, зная это. А где-то далеко от этой маленькой церкви человек, которого Мария любила, начинал свою страшную дорогу.
Когда отец Николай назвал их мужем и женой, Мария закрыла глаза. По её щеке медленно скатилась слеза. Илья ничего не сказал, только чуть сильнее сжал её руку.
После обряда они подошли к Петру Константиновичу и Михаилу. Михаил первым сделал шаг вперёд, взял руку Марии Григорьевны, наклонился и поцеловал её.
— Поздравляю вас.
— Благодарю, Михаил Петрович, — прошептала она.
В голосе не было радости, только усталость.
Пётр Константинович пожал руку сыну ко
В её глазах тревога никуда не исчезла. Она прекрасно знала, кто такие Сокольские, знала, как относится его семья к их связи, помнила приступ Анны Кирилловны. Но Евгений говорил с такой уверенностью, что рядом с ним хотелось верить: всё действительно можно преодолеть.
Теперь он вспоминал каждую мелочь тех вечеров.
Как она поправляла перстень на пальце.
Как смотрела на него.
Как смеялась.
Как иногда вдруг становилась серьёзной и спрашивала:
— Вы не передумаете?
И он отвечал:
— Никогда.
Сейчас это слово мучило его больше всего.
Никогда.
Он действительно не собирался передумывать.
Но судьба решила за него.
Когда Евгений думал о том, что не сможет выполнить обещание, становилось трудно дышать. Он вставал, начинал ходить по камере, будто движение могло заглушить эту мысль.
Самое большее, что оставалось в его власти, — Илья.
Друг.
Соперник.
Человек, который когда-то любил Машеньку и, наверное, не перестал любить.
Но думать об этом было невыносимо.
Стоило представить Машеньку рядом с Ильёй — не как друга, не как человека, который помогает ей, а как жену другого мужчины, — внутри поднималась такая ревность, что Евгений скрипел зубами.
Но Илья был единственным выходом из положения. Конечно, он позаботиться о ней. Он обещал. Он не оставит.
— Машенька…- в бессилии стонал Евгений и опускался на кровать.
**
После долгой дороги карета свернула с почтового тракта на разбитую просёлочную дорогу и впереди показалось Калитино. Илья Петрович долго смотрел в окно, не произнося ни слова. Показалась тёмная крыша барского дома, потом старый сад, зелёный и шумный, хозяйственные постройки и покосившаяся ограда. Чем ближе подъезжали, тем отчётливее становилось видно запустение.
Мария Григорьевна тоже молчала. После долгой дороги она устала, лицо побледнело, руки неподвижно лежали на коленях. Когда экипаж остановился перед домом, она первой посмотрела на мужа.
— Это и есть Калитино, Илья Петрович?
— По всей видимости, — ответил он с невесёлой усмешкой.
Дом оказался гораздо хуже, чем Илья Петрович представлял по рассказам отца. Крыльцо почернело от времени, две ступени заметно просели, на одной из стен штукатурка осыпалась до кирпича. В оконных рамах темнели щели, водосточные трубы кое-где были сорваны, а сад разросся так, что дорожку к боковому входу почти поглотила трава. За домом виднелись старый амбар, низкая конюшня и ещё несколько построек, одна из которых опасно накренилась.
Управляющий вышел навстречу, когда молодые супруги уже выходили из кареты. Он низко поклонился Илье Петровичу, потом Марии Григорьевне и сразу заговорил о тяжёлых временах, недостатке денег, плохих урожаях и необходимости ремонта.
— А отчего же ничего не ремонтировали прежде? — спросила Мария Григорьевна, подняв глаза на крышу.
Управляющий замялся.
— Так средств, барыня, не было.
— Совсем?
— Мало поступало.
Мария Григорьевна больше ничего не спросила, но взгляд её стал внимательнее.
Внутри дом производил ещё более тяжёлое впечатление. В передней пахло сыростью и холодным деревом. В некоторых комнатах мебель стояла под холщовыми чехлами, обои потемнели, оконные рамы рассохлись. В гостиной Мария Григорьевна провела ладонью по подоконнику и почувствовала струю холодного воздуха.
— Здесь зимой жить нельзя, — тихо сказала она.
Илья Петрович устало вздохнул.
— Вероятно, придётся.
— Значит, прежде зимы дом нужно привести в порядок.
Он посмотрел на неё почти растерянно.
— Вы полагаете, это возможно?
Мария Григорьевна обернулась.
— У нас нет другого дома, Илья Петрович.
Эта простая фраза лучше всего определила их положение.
В первые дни Илья Петрович честно пытался разобраться в хозяйстве. Управляющий приносил книги, какие-то старые записи, сведения о посевах, запасах и крестьянах. Илья Петрович сидел за письменным столом, перелистывал страницы, хмурился и всё сильнее понимал, насколько далёк от мира, в котором ему теперь предстояло жить. Продолжение.
ротко и сдержанно, потом посмотрел на Марию и лишь слегка кивнул.
— Пора.
На этом поздравления закончились. Венчание было последней остановкой перед дорогой.
Кроме кареты молодых, были ещё две повозки, на которых должны были ехать Лизка и Капитон, и где лежали вещи — самое необходимое на дорогу и на первое время в имении. Ящики, узлы, одежда, постель, немного посуды, всё то, без чего нельзя было начинать жизнь в далёком, почти забытом доме.
Мария первой села в карету. Илья уже поставил ногу на ступеньку, когда услышал голос отца:
— Илья.
Он обернулся.
Пётр Константинович стоял рядом.
— Подожди.
Илья опустил руку и повернулся.
Несколько мгновений отец и сын просто смотрели друг на друга. Столько было сказано между ними за последние дни — жестокого, тяжёлого, окончательного. Пётр Константинович лишил его наследства, практически вычеркнул из прежней жизни, объявил, что отныне у него остался один сын. И всё же сейчас перед ним стоял его ребёнок, тот самый мальчик, которого он когда-то держал за руку.
Пётр Константинович вдруг шагнул вперёд и крепко обнял сына. Так порывисто, так сильно, что Илья на мгновение застыл. Отец прижал его к себе, ничего не сказал и, кажется, сам не смог бы произнести ни слова. Илья тоже молчал, только закрыл глаза.
Объятие длилось всего несколько секунд. Потом Пётр Константинович резко отпустил его, словно испугался собственной слабости, отвернулся и быстро пошёл к своему экипажу. Илья смотрел ему вслед, хотел окликнуть, но не окликнул.
Он сел рядом с Марией. Дверца закрылась, лошади тронулись. Карета молодых пошла первой. Петербург медленно оставался позади.
Мария сидела у окна, не произнося ни слова. Илья тоже молчал. В кармане его сюртука лежали деньги — сумма, которую отец выделил «непутёвому сыну» на дорогу и начало новой жизни. Рядом сидела женщина, любившая его осуждённого друга. А впереди ждало далёкое имение, которого он не знал.
Карета шла дальше, и Илья не оглядывался. Но ещё долго чувствовал на плечах руки отца, обнявшего его в последний момент так крепко, будто все произнесённые прежде слова, весь гнев, всё отречение ничего не могли изменить в одном: Илья всё равно оставался его сыном.
***
В тюрьме было холодно и сыро. Не настолько, чтобы человек замерзал до костей, в камере стояла печь, её время от времени топили, но толстые крепостные стены будто сами хранили в себе холод. Сырость тянулась от каменного пола, от выбеленных стен, от высокого окна с тяжёлой решёткой. Она забиралась под одежду, оставалась в пальцах, особенно по утрам, когда Евгений просыпался и несколько минут лежал неподвижно, не желая вылезать из-под серого солдатского одеяла.
Камера не была тесной щелью, но очень скоро Евгению стало казаться, что стены медленно приближаются к нему. Деревянная кровать, стол, табурет, печь, высокое окно — вот и весь его мир. Можно было пройти несколько шагов в одну сторону, повернуться и вернуться обратно. Поначалу это не пугало. Потом ограниченное пространство и безделье начали растягивать каждый день до бесконечности. Когда человеку нечем занять руки, не с кем поговорить и некуда идти, один час вдруг становится длиннее целого дня прежней жизни.
Евгений пытался бороться с этим, как мог. Ходил от стены до стены, считал шаги, потом начинал сначала. Иногда садился за стол и долго смотрел на его пустую поверхность, словно там могла появиться книга или хотя бы лист бумаги. Снова вставал, поправлял кровать, складывал одежду, подходил к окну.
Поначалу он старался считать дни. Утром, когда за выбеленным окном начинало понемногу светлеть, говорил себе: ещё один. Запоминал, когда приносили еду, прислушивался к открывающемуся замку, пытался по свету понять, близится ли вечер. Ему казалось, что если он сумеет удержать счёт времени, то сохранит над собой хотя бы какую-то власть.
Но очень скоро дни начали путаться.
В камере не существовало настоящего утра и настоящего вечера. Стёкла высокого окна были выбелены, сквозь них проникал только мутный серый свет. Нельзя было увидеть ни неба, ни снега, ни двор
а, ни проходящего человека. Евгений часами смотрел на это тусклое пятно и пытался угадать, который теперь час. Иногда был уверен, что ещё полдень, а потом замечал, как свет внезапно начинает угасать, и понимал, что за стенами уже наступает вечер.
Осенью стало особенно тяжело. Дни укорачивались, сумерки приходили всё раньше, а свечу ему не давали. После наступления темноты оставалось только лечь на кровать, даже если спать совершенно не хотелось. Евгений натягивал одеяло до подбородка и лежал с открытыми глазами, пока тьма не становилась почти осязаемой.
Сначала он думал. Потом воспоминания начинали ходить по одному и тому же кругу. Машенька. Отец. Мать. Илья. Особняк Сокольских. Последнее собрание кружка. Распахнувшаяся дверь. Жандармский мундир. Пакет с бумагами, который он сам вынул из внутреннего кармана и положил перед офицером.
Потом всё начиналось сначала.
Иногда Евгений замечал, что уже не просто думает, а повторяет вслух одни и те же слова. Тогда резко замолкал и прислушивался к собственной тишине. Продолжение.
ся.
Это спокойствие раздражало отца едва ли не сильнее, чем если бы сын закричал.
— И всё?
— А что ещё вы хотите услышать?
Пётр Константинович посмотрел на него.
Но ответа не нашёл.
Илья слегка поклонился.
— Тогда позвольте идти.
Он вышел.
Дверь закрылась тихо. Продолжение.
Горький мёд 132
Начало
Михаил ещё несколько мгновений стоял неподвижно.
Потом посмотрел на отца.
— Вы действительно так решили?
Пётр Константинович не ответил.
Всё уже было сказано.
Илья поднялся к себе.
Там, за закрытой дверью, впервые позволил себе опустить плечи.
Через неделю он должен был покинуть Петербург.
Уехать в далёкое имение, где давно никто не бывал, где его ждала совершенно неизвестная жизнь. Без привычного круга, без положения, без наследства, без той судьбы, которую для него когда-то готовили с детства.
**
На другое утро Илья долго не решался идти к отцу. Просьба, с которой ему предстояло обратиться, сама по себе была проста, но после вчерашнего разговора любое новое слово о Марии Григорьевне могло вызвать у Петра Константиновича очередную вспышку гнева. И всё же промолчать Илья не мог. Он собирался увезти Марию далеко от Петербурга, а здесь оставалась её больная мать, и эта забота теперь становилась и его заботой.
После завтрака он остановился перед дверью кабинета и постучал.
— Войдите.
Пётр Константинович сидел за письменным столом. Перед ним лежали раскрытые бумаги, но при появлении сына он сразу отложил перо. По выражению его лица Илья понял: отец уже заранее ждёт чего-то неприятного.
— Что ещё? — спросил он.
Илья прикрыл за собой дверь.
— Папенька, у меня к вам просьба.
Пётр Константинович откинулся в кресле.
— Я слушаю.
— У Марии Григорьевны больна мать. После нашего отъезда она останется здесь одна с прислугой. Ей потребуется содержание. Я хотел просить вас…
Он не успел договорить.
— Содержание?
Пётр Константинович резко выпрямился.
— Да.
— Значит, теперь я должен содержать ещё и семейство Кислицыных?
— Я не прошу содержать семейство. Только помочь матери Марии.
— Только!
Отец встал из-за стола и прошёлся по кабинету.
— Илья, я до последнего времени считал тебя разумным человеком. Мог подумать о тебе, что угодно, но уж точно не то, что ты однажды явишься ко мне и объявишь: женюсь на бедной девице, а её больную мать, извольте, папенька, взять на содержание.
Илья молчал.
— Что это вообще за положение? — продолжал Пётр Константинович, всё сильнее распаляясь. — Невеста без приданого, мать без средств, дом, по всей видимости, держится на честном слове! И теперь ещё нужен уход за барыней. За какой барыней, позволь спросить? Барыня, которая не может обеспечить собственную старость?
Илья чуть побледнел, но не ответил.
— Ты хоть раз подумал, как будешь жить сам? — Пётр Константинович остановился перед ним. — Тебя отправляют неизвестно куда, в имение, которое годами почти ничего не приносило. Я уже сказал тебе, что наследства не будет. И вместо того, чтобы подумать, как встать на ноги, ты берёшь жену, которую сам должен содержать, а заодно собираешься содержать ещё и её мать!
Илья поднял глаза.
— Именно поэтому я пришёл к вам. Сам я сейчас не могу ей помочь.
Эта спокойная фраза почему-то разозлила Петра Константиновича ещё сильнее.
— Разумеется, не можешь! После всего, что ты сделал, ты вообще теперь мало что можешь!
Илья выдержал взгляд отца, потом слегка поклонился.
— Я понял.
Он повернулся и вышел.
Пётр Константинович остался посреди кабинета. Он ожидал спора, оправданий, хотя бы попытки надавить на жалость, но сын ничего не сделал. Просто попросил и ушёл.
Весь день Неретин был мрачен. За обедом говорил мало, на Илью почти не смотрел, а тот и сам не искал разговора. Только после ужина, когда дом начал стихать, слуга пришёл к Илье и передал:
— Пётр Константинович просят к себе.
Илья снова вошёл в кабинет.
Теперь отец был спокойнее. Перед ним лежали какие-то расчёты, и по тому, как он постукивал пальцем по листу, Илья понял: решение принято.
— Садись.
Он сел.
Пётр Константинович некоторое время молчал, потом заговорил сухо, почти по-деловому:
— Я подумал о том, что ты сказал утром. Мать Марии Григорьевны без средств не останется. Определю ей содержание, достаточное для жизни и ухода.
Илья поднял глаза.
— Спасибо, папенька.
— Не спеши благодарить. Я ещё не закончил.
Отец взял со стола другой лист.
— На дорогу
получишь деньги. Отдельно дам сумму на первые расходы в имении. Дом там давно требует ремонта, и я не собираюсь отправлять тебя с женой в развалину. Купишь необходимое, приведёшь жильё в порядок.
Илья слушал молча.
— Время от времени я буду высылать тебе некоторую сумму, — продолжал Пётр Константинович. — Но рассчитывать, что я всю жизнь стану содержать тебя, жену и всё её семейство, не следует. Ты взрослый человек. Сам выбрал себе судьбу — сам должен научиться жить по средствам и обеспечивать свою семью.
— Я понимаю.
— Надеюсь.
Пётр Константинович снова потянулся к бумагам, словно разговор был окончен, но Илья не встал.
— Папенька, есть ещё одно.
Отец медленно поднял взгляд.
— Нам с Марией Григорьевной нужно обвенчаться до отъезда.
На этот раз вспышки не последовало.
Пётр Константинович просто смотрел на сына, словно за последние дни исчерпал способность удивляться. Потом коротко кивнул.
Он и сам понимал, что другого пути нет. Илье запрещалось свободно разъезжать по Петербургу, любое его появление в обществе могло вызвать ненужное внимание, а устраивать заметное венчание в столичной церкви сейчас было последним, чего желал Неретин.
На следующее утро Пётр Константинович позвал управляющего.
— Мне нужна церковь по дороге из города, — сказал он. — Небольшая. Подальше от центра.
Управляющий вопросительно посмотрел на хозяина.
— Для венчания Ильи Петровича.
Тот сразу понял, что расспрашивать не следует.
— Когда, барин?
— К самому отъезду. Узнай всё необходимое и устрой так, чтобы без лишнего шума.
— Слушаюсь.
Через некоторое время подходящую церковь нашли на самой окраине Петербурга. Маленькая, почти затерявшаяся между последними городскими домами, она стояла как раз неподалёку от дороги, по которой Илье предстояло покинуть столицу.
Пётр Константинович выслушал доклад управляющего и только сказал:
— Хорошо. Так и будет.
Знакомиться с будущей невесткой заранее он отказался.
Когда ему осторожно напомнили, что Мария Григорьевна всё-таки скоро войдёт в семью, Пётр Константинович резко оборвал разговор:
— После венчания и познакомимся, если потребуется.
На самом деле он просто не хотел её видеть.
Не хотел смотреть на молодую женщину и думать, что именно с ней Илья теперь связывает ту жизнь, которая осталась у него после суда. Не хотел видеть рядом со своим сыном девушку, которую ещё совсем недавно никогда не допустил бы даже в число возможных невест.
Но в глубине души Пётр Константинович уже понимал и другое: прежнего Ильи тоже больше нет.
Нет того мальчика, которому он выбирал будущее, рассчитывал карьеру, представлял достойную женитьбу и место в обществе. Перед ним был взрослый, упрямый человек, собственными руками разрушивший всё, что отец строил для него годами.
И от этого было больнее всего.
Невыносимо трудно было смириться с мыслью, что все его прежние надежды на Илью уже ничего не стоят.
Сколько сил было вложено в его воспитание, образование, будущую службу. Сколько дверей должны были открыться перед младшим Неретиным только благодаря имени, которое он носил. Это имя создавалось не одним Петром Константиновичем — за ним стояли поколения людей, служивших государю, добивавшихся положения, укреплявших уважение к фамилии.
Илье понадобилось совсем немного времени, чтобы поставить всё под удар.
Петру Константиновичу казалось, что сын не просто испортил собственную жизнь. Он прошёлся по труду нескольких поколений, по отцовским надеждам, по семейной гордости — и всё ради тех мальчишеских политических игр, которые теперь самому Илье казались напрасными.
От этой мысли в нём снова поднимался гнев.
Но каждый раз следом приходила другая, от которой становилось тяжелее.
Через несколько дней Илья уедет.
И как бы Пётр Константинович ни сердился, какие бы слова ни говорил, каким бы преступником ни считал сына перед государем и семьёй, это всё равно был его мальчик.
Только теперь отец должен был собственными руками собрать его в дорогу и отправить прочь. Продолжение
ГОРЬКИЙ МЁД 133
Начало
И всё же в день венчания и отъезда Пётр Константинович не мог закрыть дверь за сыном, отправить его одного. Вместе с обоими сыновьями он сел в карету. На них были обычные строгие костюмы, без какой-либо торжественности. Отец не считал этот брак событием, которое следовало отмечать, и даже теперь, когда уже ничего нельзя было изменить, внутренне противился всему происходящему.
За окном медленно проплывал утренний Петербург. Чем дальше они отъезжали от центра, тем реже становились дома, тем просторнее ложилась дорога. Илья несколько раз смотрел в окно, но не произнёс ни слова. Михаил тоже молчал. Пётр Константинович сидел, опираясь на трость, и лишь изредка бросал короткий взгляд на младшего сына. Возможно, каждый из них понимал: эта дорога ведёт не только к венчанию, но и к окончательному прощанию Ильи с прежней жизнью.
У небольшой церкви карета остановилась. Никаких экипажей, никаких любопытных, никакой толпы. Именно этого и добивался Пётр Константинович: чтобы всё прошло тихо, без свидетелей и лишних разговоров.
Через некоторое время показалась карета Марии Григорьевны. Илья сразу напрягся. Она приехала точно к назначенному часу, рядом с ней была только Лизка, служившая при ней и сопровождавшая хозяйку. Когда Мария вышла из экипажа, Илья на мгновение не смог отвести от неё взгляд. Просторное тёмное платье скрывало фигуру, и сидело на ней немного необычно. Мария была бледной, очень собранной, и в этой собранности чувствовалось огромное внутреннее напряжение.
Пётр Константинович тоже посмотрел на будущую сноху. Долго, оценивающе, почти сурово. Потом едва заметно поморщился и отвернулся. Ни слова приветствия не последовало. Мария всё поняла и тоже ничего не сказала. Илья подошёл к ней, предложил руку и тихо спросил:
— Вы готовы?
Она подняла на него глаза.
— Да.
Вместе они вошли в церковь.
Внутри было прохладно и тихо. Пахло воском, старым деревом и ладаном. Несколько свечей горели перед иконами, и их огоньки особенно ярко мерцали в полумраке. Прихожан не было. Только отец Николай, Неретины - отец и сын, Капитон, прислуга Ильи Петровича, и Лизка, девка Марии Григорьевны. Так начинался брак, который ещё совсем недавно никто из них не мог представить.
Отец Николай вышел из алтаря, внимательно посмотрел на молодых, но ни о чём не спросил. Видимо, ему уже объяснили всё, что следовало знать. Илья и Мария встали рядом. Когда священник начал молитву, Илья украдкой взглянул на женщину, которая через несколько минут должна была стать его женой. Мария стояла неподвижно, опустив глаза, губы её едва заметно шевелились. Он понимал: сейчас она думает не о нём. И это уже не причиняло той боли, которой он раньше боялся, потому что теперь знал гораздо больше — кого она любит, чей ребёнок живёт под её сердцем и почему она стоит рядом с ним.
Когда пришло время обмена кольцами, рука Марии дрогнула. Илья заметил это и осторожно коснулся её пальцев. Совсем ненадолго. Мария подняла глаза, и в этом коротком взгляде было столько боли, благодарности и страха перед будущим, что Илья едва выдержал.
Священник продолжал обряд, звучали молитвы. Илья слушал их и думал о том, насколько странно распорядилась его жизнь. Когда-то он мечтал услышать эти слова рядом с Марией и верил, что будет счастлив уже от одного того, что она станет его женой. Теперь мечта сбывалась именно в тот момент, когда радоваться ей было невозможно. Она выходила за него, любя другого. Он брал её в жёны, зная это. А где-то далеко от этой маленькой церкви человек, которого Мария любила, начинал свою страшную дорогу.
Когда отец Николай назвал их мужем и женой, Мария закрыла глаза. По её щеке медленно скатилась слеза. Илья ничего не сказал, только чуть сильнее сжал её руку.
После обряда они подошли к Петру Константиновичу и Михаилу. Михаил первым сделал шаг вперёд, взял руку Марии Григорьевны, наклонился и поцеловал её.
— Поздравляю вас.
— Благодарю, Михаил Петрович, — прошептала она.
В голосе не было радости, только усталость.
Пётр Константинович пожал руку сыну ко
В её глазах тревога никуда не исчезла. Она прекрасно знала, кто такие Сокольские, знала, как относится его семья к их связи, помнила приступ Анны Кирилловны. Но Евгений говорил с такой уверенностью, что рядом с ним хотелось верить: всё действительно можно преодолеть.
Теперь он вспоминал каждую мелочь тех вечеров.
Как она поправляла перстень на пальце.
Как смотрела на него.
Как смеялась.
Как иногда вдруг становилась серьёзной и спрашивала:
— Вы не передумаете?
И он отвечал:
— Никогда.
Сейчас это слово мучило его больше всего.
Никогда.
Он действительно не собирался передумывать.
Но судьба решила за него.
Когда Евгений думал о том, что не сможет выполнить обещание, становилось трудно дышать. Он вставал, начинал ходить по камере, будто движение могло заглушить эту мысль.
Самое большее, что оставалось в его власти, — Илья.
Друг.
Соперник.
Человек, который когда-то любил Машеньку и, наверное, не перестал любить.
Но думать об этом было невыносимо.
Стоило представить Машеньку рядом с Ильёй — не как друга, не как человека, который помогает ей, а как жену другого мужчины, — внутри поднималась такая ревность, что Евгений скрипел зубами.
Но Илья был единственным выходом из положения. Конечно, он позаботиться о ней. Он обещал. Он не оставит.
— Машенька…- в бессилии стонал Евгений и опускался на кровать.
**
После долгой дороги карета свернула с почтового тракта на разбитую просёлочную дорогу и впереди показалось Калитино. Илья Петрович долго смотрел в окно, не произнося ни слова. Показалась тёмная крыша барского дома, потом старый сад, зелёный и шумный, хозяйственные постройки и покосившаяся ограда. Чем ближе подъезжали, тем отчётливее становилось видно запустение.
Мария Григорьевна тоже молчала. После долгой дороги она устала, лицо побледнело, руки неподвижно лежали на коленях. Когда экипаж остановился перед домом, она первой посмотрела на мужа.
— Это и есть Калитино, Илья Петрович?
— По всей видимости, — ответил он с невесёлой усмешкой.
Дом оказался гораздо хуже, чем Илья Петрович представлял по рассказам отца. Крыльцо почернело от времени, две ступени заметно просели, на одной из стен штукатурка осыпалась до кирпича. В оконных рамах темнели щели, водосточные трубы кое-где были сорваны, а сад разросся так, что дорожку к боковому входу почти поглотила трава. За домом виднелись старый амбар, низкая конюшня и ещё несколько построек, одна из которых опасно накренилась.
Управляющий вышел навстречу, когда молодые супруги уже выходили из кареты. Он низко поклонился Илье Петровичу, потом Марии Григорьевне и сразу заговорил о тяжёлых временах, недостатке денег, плохих урожаях и необходимости ремонта.
— А отчего же ничего не ремонтировали прежде? — спросила Мария Григорьевна, подняв глаза на крышу.
Управляющий замялся.
— Так средств, барыня, не было.
— Совсем?
— Мало поступало.
Мария Григорьевна больше ничего не спросила, но взгляд её стал внимательнее.
Внутри дом производил ещё более тяжёлое впечатление. В передней пахло сыростью и холодным деревом. В некоторых комнатах мебель стояла под холщовыми чехлами, обои потемнели, оконные рамы рассохлись. В гостиной Мария Григорьевна провела ладонью по подоконнику и почувствовала струю холодного воздуха.
— Здесь зимой жить нельзя, — тихо сказала она.
Илья Петрович устало вздохнул.
— Вероятно, придётся.
— Значит, прежде зимы дом нужно привести в порядок.
Он посмотрел на неё почти растерянно.
— Вы полагаете, это возможно?
Мария Григорьевна обернулась.
— У нас нет другого дома, Илья Петрович.
Эта простая фраза лучше всего определила их положение.
В первые дни Илья Петрович честно пытался разобраться в хозяйстве. Управляющий приносил книги, какие-то старые записи, сведения о посевах, запасах и крестьянах. Илья Петрович сидел за письменным столом, перелистывал страницы, хмурился и всё сильнее понимал, насколько далёк от мира, в котором ему теперь предстояло жить. Продолжение.
ротко и сдержанно, потом посмотрел на Марию и лишь слегка кивнул.
— Пора.
На этом поздравления закончились. Венчание было последней остановкой перед дорогой.
Кроме кареты молодых, были ещё две повозки, на которых должны были ехать Лизка и Капитон, и где лежали вещи — самое необходимое на дорогу и на первое время в имении. Ящики, узлы, одежда, постель, немного посуды, всё то, без чего нельзя было начинать жизнь в далёком, почти забытом доме.
Мария первой села в карету. Илья уже поставил ногу на ступеньку, когда услышал голос отца:
— Илья.
Он обернулся.
Пётр Константинович стоял рядом.
— Подожди.
Илья опустил руку и повернулся.
Несколько мгновений отец и сын просто смотрели друг на друга. Столько было сказано между ними за последние дни — жестокого, тяжёлого, окончательного. Пётр Константинович лишил его наследства, практически вычеркнул из прежней жизни, объявил, что отныне у него остался один сын. И всё же сейчас перед ним стоял его ребёнок, тот самый мальчик, которого он когда-то держал за руку.
Пётр Константинович вдруг шагнул вперёд и крепко обнял сына. Так порывисто, так сильно, что Илья на мгновение застыл. Отец прижал его к себе, ничего не сказал и, кажется, сам не смог бы произнести ни слова. Илья тоже молчал, только закрыл глаза.
Объятие длилось всего несколько секунд. Потом Пётр Константинович резко отпустил его, словно испугался собственной слабости, отвернулся и быстро пошёл к своему экипажу. Илья смотрел ему вслед, хотел окликнуть, но не окликнул.
Он сел рядом с Марией. Дверца закрылась, лошади тронулись. Карета молодых пошла первой. Петербург медленно оставался позади.
Мария сидела у окна, не произнося ни слова. Илья тоже молчал. В кармане его сюртука лежали деньги — сумма, которую отец выделил «непутёвому сыну» на дорогу и начало новой жизни. Рядом сидела женщина, любившая его осуждённого друга. А впереди ждало далёкое имение, которого он не знал.
Карета шла дальше, и Илья не оглядывался. Но ещё долго чувствовал на плечах руки отца, обнявшего его в последний момент так крепко, будто все произнесённые прежде слова, весь гнев, всё отречение ничего не могли изменить в одном: Илья всё равно оставался его сыном.
***
В тюрьме было холодно и сыро. Не настолько, чтобы человек замерзал до костей, в камере стояла печь, её время от времени топили, но толстые крепостные стены будто сами хранили в себе холод. Сырость тянулась от каменного пола, от выбеленных стен, от высокого окна с тяжёлой решёткой. Она забиралась под одежду, оставалась в пальцах, особенно по утрам, когда Евгений просыпался и несколько минут лежал неподвижно, не желая вылезать из-под серого солдатского одеяла.
Камера не была тесной щелью, но очень скоро Евгению стало казаться, что стены медленно приближаются к нему. Деревянная кровать, стол, табурет, печь, высокое окно — вот и весь его мир. Можно было пройти несколько шагов в одну сторону, повернуться и вернуться обратно. Поначалу это не пугало. Потом ограниченное пространство и безделье начали растягивать каждый день до бесконечности. Когда человеку нечем занять руки, не с кем поговорить и некуда идти, один час вдруг становится длиннее целого дня прежней жизни.
Евгений пытался бороться с этим, как мог. Ходил от стены до стены, считал шаги, потом начинал сначала. Иногда садился за стол и долго смотрел на его пустую поверхность, словно там могла появиться книга или хотя бы лист бумаги. Снова вставал, поправлял кровать, складывал одежду, подходил к окну.
Поначалу он старался считать дни. Утром, когда за выбеленным окном начинало понемногу светлеть, говорил себе: ещё один. Запоминал, когда приносили еду, прислушивался к открывающемуся замку, пытался по свету понять, близится ли вечер. Ему казалось, что если он сумеет удержать счёт времени, то сохранит над собой хотя бы какую-то власть.
Но очень скоро дни начали путаться.
В камере не существовало настоящего утра и настоящего вечера. Стёкла высокого окна были выбелены, сквозь них проникал только мутный серый свет. Нельзя было увидеть ни неба, ни снега, ни двор