Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

, он к тебе привыкнет и уже не будет чураться. Правда, Петя? — быстро говорила Ольга Ивановна. Потом передала мальчика пожилой женщине. — А это Екатерина Ивановна, — сказала она Митьке. И пригласила его за стол. Усадила. Налила в большую кружку кипятка, забелила его молоком, а потом принесла пирог. — Тебе повезло. У нас сегодня пирог с капустой. Яиц в капусте, конечно, мало, но всё равно вкусно. От запаха, идущего от пирога, у Митьки закружилась голова. Он поднёс кусок ко рту и, уже не пытаясь сдерживать себя, в три счёта проглотил его. Потом смущённо взглянул на Ольгу Ивановну и торопливо запил всё горячим чаем с молоком. Та улыбнулась и одобрительно кивнула. Всю зиму Митька ходил к Мироновым и стал уже своим. Ольга Ивановна, и Екатерина Ивановна встречали его тепло, по-доброму, без лишних расспросов, без той настороженности, к которой он так привык в других местах. Его всегда приглашали к столу. Но он не всякий раз проходил в комнату. Часто мялся у порога, отнекивался, будто и сам не знал, имеет ли право на это тепло. Ему всё казалось неловким, неправильным. Боялся, что эти добрые женщины подумают, будто он ходит только затем, чтобы попить чаю да съесть кусок хлеба. И ещё где-то в глубине души жила опаска: а вдруг дядька Кондрат рассердится, вдруг не одобрит, вдруг сочтёт, что парень слишком часто крутится возле их дома. Хотя ни разу Митька не заставал Кондрата дома. Иногда он всё же задерживался подольше. И тогда сидел тихо, почти незаметно, пил чай, грел руки о кружку, слушал женские разговоры и чувствовал, как понемногу оттаивает душой. Маленький Петька тоже привык к нему. Уже не сторонился, не прятал лица, как поначалу, а принимал его как что-то привычное, давно вошедшее в дом. Иногда приносил свои игрушки, показывал книжки. И Митька, глядя на него, всякий раз невольно чувствовал странное, тёплое спокойствие, будто и сам на минуту оказывался в той жизни, где нет ни детдомовской казёнщины, ни вечной настороженности, ни нужды. К весне Митька окончательно утвердился в одной мысли: на этой земле он точно не один. Есть люди, которым он не безразличен. И люди эти были не просто обычными городскими жителями. Это была сама учительница, Ольга Ивановна, и дядька Кондрат из ОГПУ. От одного этого сознания у Митьки на душе становилось спокойнее. Жизнь по-прежнему была трудной, но уже не казалась такой беспросветной. Потому и в школе он старался изо всех сил. Учился хорошо, хватался за уроки жадно, будто и вправду видел в них свой единственный путь. Делал всё, что велели в детском доме, не спорил, не отлынивал, терпел. И к весне будто сама жизнь впервые за долгое время неожиданно ответила ему поощрением. Ольга Ивановна подарила ему рубаху. Настоящую. Новую. Митька, когда увидел её, даже не сразу поверил, что она предназначена ему. Такая вещь казалась ему роскошью. Он долго смотрел на рубаху, боялся лишний раз коснуться, будто она была не для него, а для кого-то другого — счастливого, домашнего, у кого в жизни и без того всё есть. Ему даже страшно стало нести её в детский дом. Мальчишки из зависти могли испортить такую добротную вещь. Могли вымазать, порвать, выкрасть. Эти мысли он озвучил Ольге Ивановне. И та настояла, чтобы он надел её сразу. — Надевай. Тогда никто не сможет её взять. Она всегда будет на хозяине, — сказала она. И в этих словах было не только разумное наставление, но и что-то большее: будто она этой рубахой не просто одевала его, а возвращала ему право на своё. На вещь, которая принадлежит не всем и никому, а одному человеку. Митька надел рубаху и всё никак не мог привыкнуть к этому ощущению. Ткань была чистая, крепкая, не заношенная, не снятая с чужого плеча. Его собственная. Он горячо благодарил за такой подарок. Всё, что носил прежде, доставалось по случаю, переходило от других, было чужим. А тут — рубаха. Новая. Его. И от этого простого дара у него так сильно сжалось сердце, что он едва удержал себя, чтобы не расплакаться прямо при них. Продолжение читайте в 13:00

нее, спросил: — Ты в деревню-то всё собрала? Лёля чуть оживилась. — Я всё собрала. Осталось только ещё подарки купить. И после короткой паузы, уже по-женски вдумчиво, прибавила: — Что лучше твоему брату? Кондрат слегка усмехнулся. — Да не ломай ты голову. Купи самое необходимое. Сказал это просто, без долгих советов, как человек, привыкший смотреть на жизнь без лишней выдумки: что в хозяйстве пригодится, то и будет лучшим подарком. А Лёля, конечно, всё равно уже мысленно перебирала, что можно взять, чтобы не промахнуться и угодить, потому что в таких мелочах ей всегда хотелось вложить не одну пользу, но и тепло. Мироновы ждали в гости семью Николая. Ждали давно, ещё с зимы, да всё приехать Коле и Оле не получалось: отпуск не давали, и всякий раз надежда, только поднявшись, опять оседала. И вот теперь, когда зимние морозы отступили, Николай сообщил, что они с Ольгой скоро будут. Кондрат, едва узнав об этом, сразу же передал новость родителям. Евдокия в ту ночь почти не спала. Радостная весть так взволновала её, что сон отступил, а сердце замирало. Она не видела сына уже несколько лет — с тех самых пор, как он ушёл на службу и однажды, в самом начале, приезжал всего на два дня. А Ольгу-сноху не видела и того дольше. Теперь они жили в Перми, за тысячу вёрст от родительского дома, и сама эта даль казалась Евдокии чем-то почти непреодолимым. Слишком далеко, а в чужой стороне, за многими дорогами и пересадками. И всё же в душе у неё вместе с радостью поднималась и упрямая, тихая надежда. Евдокия очень хотела, чтобы при встрече ей удалось уговорить Николая вернуться. Сюда, в родную деревню, где оставались его корни, где всё было своё, понятное, знакомое с детства. А уж если совсем не захочет обратно в деревню, так хоть бы в город, поближе, рядом с Кондратом. Теперь в доме готовились к большим гостям. Должны были приехать оба брата с семьями, и от одной этой мысли изба будто заранее начинала дышать иначе — теснее, живее, радостнее. Евдокия с Полинкой мыли и скоблили полы, перебирали и вытряхивали половики, готовили матрасы и одеяла. Работы было много, но в этой занятости жила радость ожидания. ** Чем ближе Николай с Ольгой подъезжали к Никольску, тем сильнее волнение накрывало их обоих. Они старались не показывать этого друг другу, держались спокойно, говорили о пустяках, смотрели в окно, но и одного короткого взгляда было достаточно, чтобы понять: в душе у каждого сейчас творится одно и то же. То же самое ожидание, то же самое тревожное, радостное смятение. Они оба ехали навстречу не просто к родным людям, а к той части своей жизни, которая когда-то оборвалась, рассыпалась, и обернулась трагедией. Николай вспоминал, с какой отчаянной надеждой он уезжал из дома. Тогда ему казалось, что он сумеет помочь Ольге, спасти от беды. Как далеки были те мечты от настоящей жизни. Как мало, оказывается, зависело от одного его желания. И всё же теперь, сидя рядом с ней, живой, близкой, уже ставшей его женой, он чувствовал не горечь, а благодарность. Благодарил судьбу за то, что не дала Ольге пропасть. Благодарил Кондрата — глубоко и по-настоящему — за то, что тот сделал тогда, практически, невозможное. Продолжение читайте завтра в 09-00

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 292 — А он мне нравится, этот парнишка, — говорила вечером Лёля Кондрату. — Очень скромный, ненаглый, стеснительный. Она помолчала немного, будто ещё раз перебирая в уме всё, что успела заметить в Митьке за эту зиму, и добавила с мягкой, чуть лукавой улыбкой, что он к тому же довольно симпатичный. — Я вполне понимаю Полину, почему она в него влюбилась. Кондрат поднял брови и удивлённо поглядел на Лёлю. — Ты что, думаешь, это любовь? — А что же это? — хитро проговорила Лёля. — Эти письма, которые они готовы писать друг другу каждую неделю? В голосе её слышалась и улыбка, и женская уверенность, с которой она уже заранее знала ответ. — Письма — это ещё не любовь, — заключил Кондрат. — Митьке надо же за что-то зацепиться. Он ещё не до такой степени взрослый, чтобы оказаться одному в этом жёстком мире. Скучает по дому, по деревне. Вот и бегает всю зиму со своими письмами. Ты же видишь, что в детдоме у него практически нет друзей. Цели у него расходятся с детдомовскими. Лёля слушала и не спорила. — Да, это я понимаю, — согласилась она. И, чуть подумав, добавила: — Он тянется к учёбе, а другие решили, что им этого не надо. — Отца с матерью нет, ремня нет, наставить некому, — подытожил Кондрат. Лёля тут же вскинула на него глаза. Это был как раз тот случай, когда он попадал на её любимую тему, и она уже не могла промолчать. — Кондрат, методы у тебя какие-то мужицкие. Причём тут ремень? Она сказала это с живостью, почти с возмущением, потому что готова была говорить часами о том, как нужно растить детей, не прибегая ни к грубости, ни к страху, ни к каким формам насилия. — Ну, это вы, городские, нянчитесь, — отозвался Кондрат. — А в деревне родителям нянчиться некогда. Папаня быстро объяснит, что к чему. Лёля сразу вспыхнула. — Ну, это ты зря, — проговорила она горячо. — Не от ремня дети людьми становятся. И не страхом их воспитывать надо. Кондрат усмехнулся, уже заранее зная, что сейчас жена заведёт свой длинный, любимый разговор, в котором будет права по-своему, упряма и хороша именно этой своей горячностью. — А чем же? — спросил он, нарочно поддразнивая её. — Любовью, терпением, примером, — тут же ответила Лёля. — Ребёнку надо объяснять, а не ломать его. Надо, чтобы он понимал, а не боялся. Она говорила живо, с убеждённостью, и глаза её при этом так и светились. Кондрат смотрел на неё и невольно любовался. Всё в ней в такие минуты было ему мило: и эта серьёзность, и этот жар, и то, как она всей душой стояла за каждое своё слово. — Ну, это вы, городские, так рассуждаете, — повторил он уже мягче. — А в деревне жизнь проще и грубее. Там долго разъяснять некогда. — Некогда, потому и вырастают потом люди, которые сами в детстве доброе слово не слышали, — не уступала Лёля. Кондрат хмыкнул. Возражать ему хотелось, но спор уже переставал быть настоящим спором. Скорее это был тот привычный разговор, в котором каждый оставался при своём, но оба всё равно были довольны друг другом. — А Митька, между прочим, — продолжала Лёля, — и без ремня понимает. Он и так горя хлебнул столько, что другому на троих хватит. Ему не строгость нужна, а чтобы кто-то рядом был и верил в него. — Да я ж не говорю, что он плохой, — спокойно отозвался Кондрат. — Парень хороший. С крепкой головой. И если не сорвётся, выйдет в люди. Лёля кивнула. — Вот и я о том же. Он не испорченный. Ему только не озлобиться бы. А сейчас он молодец. — Молодец-то молодец, только когда из детдома выйдет, всё равно придётся работать. Учить его будет некому. Но поживём — увидим, — заключил он. Сказал так, как говорил всегда, когда хотел поставить точку в разговоре. Не грубо, не сердито, но так, чтобы стало ясно: тема для него исчерпана, дальше он её крутить не намерен. Лёля уловила это сразу и не стала возвращаться ни к Митьке, ни к Полинке, ни к своим размышлениям о детях, письмах и любви. Вместо этого Кондрат, будто сам желая перевести разговор на более простое и домаш

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 291 Митька читал эти строки, затаив дыхание. Всё, о чём писала Полина, было до боли, до щемящей тесноты в груди ему знакомо. И дом Илютиных, и деревенские вечера, и гармонь, и сама эта жизнь, которая теперь шла без него, но всё ещё оставалась для него родной. Ему мучительно хотелось хоть одним глазком взглянуть на всё это, снова пройти по деревенской улице, увидеть знакомые избы, вдохнуть тот воздух, где когда-то была его жизнь. Про свою нынешнюю жизнь писать ему, казалось, было особенно нечего. Всё одно и то же: школа, уроки, детдомовский распорядок, скудная еда, мастерская. И всё же он писал. Писал, как ходит в школу, как учится. Писал, что записался в библиотеку. Это было событием, почти радостью. Книги манили Митьку, открывали другой мир — не тот, где нужно только выживать, а тот, в котором можно было думать, узнавать, уходить хоть ненадолго от своей тяжёлой доли. Однако, мальчишки выкрали у него книжку, чтобы развести костёр в бывшей полуразрушенной керосиновой лавке, куда они бегали, чтобы хоть немного почувствовать свободу. Митьку отругали и выносить книги из библиотеки больше не разрешали. И тогда он стал читать прямо в библиотеке. Сидел у стены на стуле и читал, будто и в этом своём чтении тоже гнул ту самую линию, от которой не хотел отступаться. ** Ответ Митька написал в тот же день, как только получил Полькино письмо. Но относить его не торопился. Ему было неудобно часто беспокоить жену Кондрата. Всё-таки это уже был не первый раз, и Митька боялся показаться навязчивым. Да и дядька Кондрат, думал он, может заругаться, не поняв, зачем парень так часто ходит к ним с письмами. Потому он выждал целую неделю и только потом понёс своё ответное послание. Молодая женщина опять была дома и на этот раз уже не просто открыла дверь, а сразу пригласила Митьку в комнату. Тот долго сопротивлялся, топтался у порога, не зная, куда девать руки, как ступать и можно ли вообще ему, такому, идти в эту чистоту, в это тепло. Но женщина всё-таки настояла. — Меня зовут Ольга Ивановна, — сказала она Митьке. — И я работаю учителем в школе. Митька очень удивился. Мысль эта сразу крепко ударила его по сердцу. Вот так дядька Кондрат. Такой же, казалось бы, бывший деревенский парень, как и он сам, Митька, а сумел взять себе в жёны настоящую учительницу. От этого и сам Кондрат в глазах Митьки будто ещё вырос, ещё больше отдалился в какую-то крепкую, правильную, почти недосягаемую жизнь. Он всё же разулся и тут же смутился ещё сильнее, увидев свои голые, грязные ноги. — Так ты совсем без носков! — ахнула Лёля. — На улице уже снег выпал. — Да ничего, я не зябну, — пробормотал Митька и в ту же секунду пожалел, что разулся. Ему стало не по себе. Хотелось провалиться сквозь землю от неловкости. Но Ольга Ивановна не дала этому смущению разрастись. — Ладно, давай проходи, — сказала она просто. И принесла ему тёплые носки. — Одевай, — сказала она. Митька смотрел на них с таким видом, будто перед ним лежало нечто слишком хорошее для него. Он никак не мог заставить себя сунуть свои ноги в эту чистую, мягкую, тёплую вещь. Стеснялся. Искренне считал, что только испортит такую красоту. — Одевай, одевай и не снимай. Пойдёшь в них. — Дядька Кондрат заругается, — не удержался Митька и вслух проговорил то, что крутилось у него в голове. Ольга Ивановна улыбнулась. — Ничего, с дядькой Кондратом мы договоримся. В этот самый момент за занавеской началось какое-то шевеление. Потом послышался негромкий возглас, и вскоре оттуда вышла пожилая женщина с мальчонкой на руках. Тот тёр глаза, никак не мог проснуться после сна, всё ещё был тяжёлый, тёплый, сонный. — Знакомьтесь, — сказала Ольга Ивановна. Она взяла мальчика на руки. — Это Петя. А это Митя. Митька во все глаза смотрел на мальчишку. Тот, заметив чужого человека, сразу вцепился матери в шею и спрятал лицо. И Митьке почему-то стало от этого не смешно и не неловко, а как-то тепло. — Сейчас, пока ты пьёшь чай

а резко, а только мягко, ласково, уговаривая его своим спокойным голосом: — Ты что, Петенька? Это же дядя Коля, дядька твой, родственник. Знакомься. Петя осторожно, с недоверием, положил свою маленькую ручку на мужскую ладонь. Николай тотчас накрыл её второй рукой — бережно, будто не просто принимал детское прикосновение, а скреплял этим жестом родство, о котором ребёнок ещё ничего не мог понимать. — Вот. Будем знакомы. Ты, значит, Пётр, а я дядя Коля. А это тётя Оля. Он поднялся и, сохраняя ладонь у Ольги на спине, чуть подтолкнул её к ребёнку. Ольга присела перед Петей. Это стоило ей огромного усилия. Она держала себя из последних сил. Ей хотелось сорваться, прижать мальчика к груди, покрыть поцелуями, почувствовать тепло его тела, услышать дыхание, вдохнуть его запах — тот самый, живой, детский, родной. Но вместо этого она только протянула игрушку. — Это тебе. Продолжение читайте завтра.

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 293 У Ольги не выходили из головы мысли о Пете. Они поднимались в ней сами собой, как только поезд приближал их к Никольску. Там был Петя. Она понимала, что это уже давно не её мальчик и что с этим нужно смириться. Ей самой казалось, будто она уже смирилась. Но мысли всё равно снова и снова возвращались к тому маленькому, слабому ребёнку, который когда-то цеплялся за жизнь из последних сил. И рядом с ним была она — такая же обессиленная и надломленная. По сути, они тогда спасали друг друга. Потому что если бы не Петя, ей, может быть, и незачем было бы хвататься за соломинку в том беспамятстве, когда бык изломал её. Только одно понимание, что она должна выжить ради ребёнка, заставляло её дышать, тянуться к жизни, возвращаться из темноты. Теперь всё было иначе. Теперь она знала: Петя живёт с Кондратом, своим родным отцом. И тот делает для ребёнка всё, что только возможно. А жена его, Лёля, видно, и вправду любит мальчика всем сердцем. Эта мысль и облегчала Ольгину душу, и больно её трогала. Потому что в ней было сразу всё: и утрата, и благодарность, и тихое примирение с тем, что жизнь уже давно пошла своим путём, не спросив её согласия. Ольга украдкой посмотрела на Николая. Он сидел серьёзный, собранный, но по тому, как чуть сильнее обычного сжал губы, как не отрывал глаз от дороги, она понимала: и ему сейчас нелегко. Он тоже едет не просто в гости. Он едет навстречу брату, которого давно уже не видел, навстречу родителям, навстречу прошлому, которое у каждого из них было своим, тяжёлым и не до конца забытым. Они молчали. Но это молчание не разъединяло, а, напротив, ещё крепче связывало их. Каждый знал, о чём думает другой. Каждый чувствовал ту же дрожь внутри, ту же тревогу и тихое ожидание чего-то большого, что вот-вот должно было войти в их жизнь. Николай не знал, будет ли встречать их на вокзале Кондрат, но телеграмму всё же отбил. Когда Николай с Ольгой сошли на перрон, их на миг захлестнул людской поток — голоса, шаги, чужие лица, спешка, оклики, пар из-под колёс, звон и гул вокзальной жизни. Они даже слегка растерялись в этом движении, но почти сразу увидели высокую фигуру Кондрата. Рядом с ним шла красивая женщина. Николай и Кондрат ещё издали встретились взглядом. И столько было в этих взглядах тепла, столько вдруг раскрывшейся братской близости, столько молчаливого, безошибочного понимания того, как сильно они соскучились друг по другу, что всё прежнее на миг словно отступило. И долгие годы разлуки. И расстояния. И недомолвки. И всё то тяжёлое, что каждый носил в себе и о чём не говорил вслух. Сколько бы вёрст ни лежало между ними, какие бы мысли, поступки, обиды и тайны ни стояли у каждого за спиной, одна кровь всё равно соединяла их навсегда. Сейчас это чувство ударило в обоих особенно сильно. Кондрат шагнул быстрее. Николай тоже пошёл ему навстречу. И уже через мгновение они крепко обнялись — по-мужски, без лишних слов, но так, что в этом объятии сказалось всё. И память детства. И перенесённое врозь. И радость оттого, что они всё-таки, наконец, рядом — живые, взрослые, сильные, каждый со своей непростой судьбой. Лёля смотрела на Кондрата с тихой нежностью и гордостью. Ольга — на Николая с тем глубоким, трепетным чувством, в котором смешались и счастье, и благодарность, и невольное изумление перед этой сдержанной, но такой могучей мужской близостью. И в эту минуту обе женщины особенно ясно почувствовали: сколько бы в жизни ни было тяжёлого, у этих двух братьев есть единство. — Хорош, хорош, братец. Возмужал, поправился, — говорил Кондрат, отстраняясь от Николая и хлопая его по плечу. В голосе его звучала такая открытая, братская радость, что Николай невольно улыбнулся. Сам он тоже смотрел на Кондрата с удивлением и теплом, будто заново узнавал его — крепкого, уверенного, уже совсем вошедшего в свою мужскую силу. — А вот это моя Лёля, — сказал Кондрат и, с той особой мягкостью, которая появлялась

в нём рядом с женой, приобнял её за плечи. Лёля протянула руку. Но Николай не удержался — вместо сухого знакомства просто обнял её. Лёлька засмеялась, ничуть не смутившись этому простому, сердечному порыву. — Получается, у нас две Ольги, — сказал Николай. И, чуть подтолкнув вперёд свою жену к Лёле, добавил: — Знакомьтесь. Моя Оля. Лёлька радостно сделала шаг вперед, обняла гостью, прошептала: Мы очень рады. Кондрат тоже слегка обнял Ольгу. И в эту краткую минуту его вдруг коснулась лёгкая, почти неуловимая тёплая волна юности — той давней поры, когда за эту девушку он и впрямь был готов отдать всё. Но рядом с этой волной не поднялось уже ничего из прежнего: ни злости, ни ревности, ни того жгучего, болезненного чувства, которое когда-то не давало ему покоя. Всё это ушло. Перегорело. Осталось только тихое, чуть щемящее воспоминание о том, что было когда-то его жизнью. Ольга оставалась худенькой и бледной. На её бледном лице большие глаза казались ещё выразительнее, ещё больше. В них была та особая мягкая глубина, которая рождалась в человеке после перенесённого страдания. Рядом с нею Лёлька выигрывала: живая, свежая, цветущая, с радостно сияющими глазами, с открытой улыбкой. Но между этими двумя женщинами не было соперничества. Они смотрели друг на друга с тёплым, женским вниманием и уже в первую минуту чувствовали, что каждая из них по-своему дорога тому брату, который назвал женой. — Ну что, пойдёмте, пойдёмте, — заторопил Кондрат. Их уже ждала машина. Они двинулись к ней все вместе, ещё не до конца отошедшие от волнения встречи, но уже связанные этой общей радостью. Кондрат по дороге спрашивал, как они доехали, не утомились ли, не было ли задержек. Николай отвечал, рассказывал, иногда вставляла слово Ольга, иногда весело отзывалась Лёля. И за этими простыми разговорами дорога к дому и показалась быстрой и короткой. Будто всё тяжёлое уже осталось позади. Комната сразу наполнилась людьми, голосами, движением, шумом. Всё смешалось: вопросы, смех, дорожные узлы, шорох одежды, взгляды. И среди этого живого домашнего гула Петя, будто инстинктивно ища привычной защиты, прижался к Екатерине Ивановне, а та тотчас обняла его. С первых же секунд всё Ольгино внимание оказалось приковано к мальчику. Она понимала, что так нельзя. Нельзя всё время смотреть на ребенка. Нельзя выдавать себя взглядом. Тем более Лёля без умолку что-то говорила — весело, приветливо, по-хозяйски, — и нужно было поддерживать разговор, улыбаться, отвечать, быть в этой общей радости вместе со всеми. Но, вопреки здравому смыслу, Ольга вновь и вновь возвращалась глазами к ребёнку. Сейчас она не узнавала в этом выросшем, красивом, спокойном, умном мальчике того синюшного младенца, у которого когда-то не было сил даже плакать. Тогда он был почти прозрачный, бессильный, хрупкий до боли, и сама жизнь в нём держалась каким-то чудом. Когда Ольга увидела его в первый раз у Марины, да и потом, когда уже забрала его из детского дома, — разве могла она представить, что когда-нибудь перед нею будет стоять такой ребёнок? Такой живой, крепкий, красивый. Она смотрела и не узнавала. Разве что сердце одно подсказало бы ей, что это её мальчик. Но тут же Ольга внутренне одёрнула себя. Нет. Нельзя так думать. Не должна. Не имеет права. Она столько раз готовила себя к этой встрече, столько раз мысленно повторяла, что будет держаться спокойно, что не выдаст ни боли, ни привязанности, ни того тайного материнского чувства, которое давно уже должно было уступить место разуму. Она была уверена, что справится. Но сейчас всё, на что она себя настраивала, отошло на второй план. Петя был замечательный, но он был не её. Он был чужим сыном. Лёля хлопотала у стола, собирая угощение, расставляя посуду, всё время что-то говоря — легко, живо, по-хозяйски, будто старалась и гостей занять, и волнение скрыть за делом. Николай подошёл к ребёнку, присел перед ним и протянул руку. — Ну что, племяш, давай знакомиться. Петя ещё теснее прижался к Екатерине Ивановне. Но та чуть отодвинулась, не отстраняя мальчик

Если вы вдруг не знаете канал Женщина и прочие неприятности, то очень жаль. Каждая история там — оборжаться! Чего только стоит пост про фото ягодиц . 😂 можно перечитывать несколько раз — каждый раз смешно и невозможно оторваться! У Ксюши дар попадать в дурацкие ситуации, а потом о них смешно рассказывать. Почитайте сами!

когда каждый ещё приглядывался, прислушивался, примерялся к другому, теперь текли уже свободно. Интересно было всё — вплоть до самых малых подробностей. Спрашивали о быте, о жизни, о работе, о ценах. И только одна тема оставалась нетронутой: прошлое. Её аккуратно обходили, чтобы ненароком не ранить друг друга и не задать вопрос, ответ на который можно говорить только шепотом. Лёля с удовольствием рассказывала про Петю. Говорила о нём легко, с радостной материнской охотой, не замечая, как жадно ловит её слова Ольга. А та и вправду ловила каждое слово, каждую мелочь, каждую подробность. По этим рассказам она словно заново, в мыслях, представляла всё то, чего не видела сама: как Петя смеётся, как играет, как тянется к книжкам, как говорит, как шалит, как засыпает. И от этого в сердце у неё становилось то больно, то светло. Сам Петя уже окончательно привык к гостям. Страх и настороженность ушли. Он бегал, прыгал, показывал игрушку, прятался возле взрослых и просил его искать. В какой-то момент Ольге даже удалось подержать его на руках. Это было такое счастье и такое тепло, что слёзы сами собой проступили у неё сквозь улыбку. Но теперь она уже не была в том первом, почти мучительном возбуждении. Разум держал чувства под контролем. Она сумела собрать себя, не выдать того, что бушевало внутри, и просто быть рядом с ребёнком — тихо, благодарно, бережно. К тому же она видела, как Кондрат и Лёля относятся к Пете. И это было действительно родительское отношение. Не случайная жалость, не временная ласка, а та прочная, повседневная любовь, из которой и строится детское счастье. Ольга понимала: как бы много она когда-то ни сделала для этого маленького человечка, эти люди сделали для него в разы больше. Они подарили ему настоящую семью, настоящую любовь и ту сытую, благополучную жизнь, о которой она сама когда-то могла только молить судьбу. К вечеру Петя утомился. Это стало заметно по тому, как он начал капризничать, тереть глаза, всё чаще жаться к Лёле и уже не так живо откликаться на разговоры и игрушки. Екатерина Ивановна, внимательно следившая за мальчиком, негромко намекнула, что с ребёнком хорошо бы погулять, и она вовсе не против взять это на себя. Женщины тоже с готовностью поддержали это предложение. Им и самим хотелось немного перевести дух после длинного, полного волнения, дня. Они стали быстро убирать со стола, собирать посуду, приводить всё в порядок. Однако Кондрат, чуть улыбнувшись, посмотрел на Ольгу, потом перевёл взгляд на Николая и тихо сказал: — А тебе, Оля, лучше остаться дома. Не будем искушать судьбу. Ольга вспыхнула. Потом в одно мгновение так же резко побледнела. Она сразу поняла, о чём он говорит и почему говорит именно так — спокойно, негромко, но твёрдо. И от этого понимания у неё предательски затряслись руки. Она только кивнула. Кондрат подошёл к Лёле. — Вы идите, немного пройдитесь, — сказал он. — А гости с дороги всё же устали. Пускай останутся дома. Лёля тотчас подхватила эту мысль и с живой готовностью начала объяснять Оле, что они с Николаем могут уже прилечь, отдохнуть, что хозяйская кровать сегодня в их распоряжении. Екатерина Ивановна, Лёля и Петя отправились на вечернюю прогулку — чтобы ребёнок успокоился, надышался свежим воздухом и потом мог спокойно уснуть. Кондрат ждал этой минуты. Ждал её давно, терпеливо, почти мучительно, потому что именно здесь, в этом коротком, редком уединении, могла наконец открыться та правда, которую он столько времени пытался достроить одними догадками. Ему не терпелось расспросить Ольгу обо всём, что касалось Марины и Пети. В голове у него за эти месяцы успело сложиться множество версий тех страшных событий, одна тяжелее другой, но ни одна из них не могла заменить живого слова человека, который всё это видел своими глазами. Продолжение читайте завтра в 09-00

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 294 Глаза Пети загорелись, как только он увидел паровозик с тележкой. Радость вспыхнула в них мгновенно, ярко, но руки он всё же не протянул. Сначала посмотрел на Екатерину Ивановну, словно искал у неё дозволения. — Бери-бери, — одобрительно прошептала та. — Это тебе подарок. Тётя Оля с дядей Колей привезли. Петька взял игрушку обеими руками. Сразу весь ушёл в неё взглядом, в это новое чудо, в этот маленький блестящий паровозик. Рассматривал, радовался, позабыв про чужих людей, которые стояли рядом. Они смотрели на него. Ольга не дышала. Сердце билось где-то в горле. Воздуха не хватало. Перед ней был её мальчик. Её Петя. Тот самый, ради которого она когда-то вытаскивала себя из тёмной пропасти болезни, из беспамятства, из той страшной немоты, где уже почти не оставалось сил жить. «Петенька...» — это имя всё громче, всё мучительнее стучало у неё в голове. Но проявлять свои чувства она не имела права. Нельзя. Нельзя было ни голосом, ни взглядом, ни движением выдать то, что в ней сейчас происходило. — Что нужно сказать? — донёсся до её сознания весёлый голос Лёли. — Спасибо, — быстро прошептал мальчик и взглянул на Ольгу. Этот короткий взгляд опять проник прямо в душу. Так глубоко, так больно, что она закрыла глаза, уже не в силах сдерживаться. Николай, почувствовав состояние жены, помог ей подняться. Крепко сжал её руку — так, будто одним этим пожатием удерживал её от срыва, просил успокоиться, собраться, пережить эту минуту молча. Ольга пошла к Лёле. — Давай я что-нибудь буду помогать, — предложила она хозяйке. — Можно, например, хлеб резать, — быстро откликнулась Лёля, вся погружённая в свои хлопоты. Ольга была рада такому поручению. Простое, понятное дело оказалось сейчас для неё настоящим спасением. Пока нож ровно проходил по мягкому мякишу, пока ломти ложились один к другому, ей удавалось хоть немного успокоиться, перевести дух, собрать себя. Руки всё ещё дрожали, но уже не так заметно. Работа отвлекала, не давала целиком утонуть в том, что творилось у неё внутри. Петя тем временем побежал к Кондрату и стал показывать ему подарок. Тот сразу подхватил сына на руки, заулыбался, весь оживился. — Ай да дядька Николай, ай, да тётя Оля, — говорил он. — Какой паровозик тебе подарили. Вот это да! Петя был сиял. Крепко держал игрушку в руках, потом быстро слез с рук и направился к Лёле. — Мама, мама, смотри! — кричал он. Эти слова летели прямо в сердце Ольге. Всё в ней сжималось. Воздуха опять не хватало. Руки дрожали сильнее, но она продолжала делать своё дело, упорно, почти с усилием воли. Лёлька радовалась вместе с Петей. Нагнулась к нему, взяла паровозик, провезла его по полу, прицепила тележку. Голос у неё звенел весело, легко, по-матерински. Она была вся в ребёнке, вся в этой живой, счастливой минуте. Николай чувствовал, что для жены это стало большим испытанием. Он видел, как тяжело ей даётся это внешнее спокойствие. Но видел и другое: хотя с трудом, хотя через силу, она всё же справляется. Держит себя в руках. Не срывается. Не выдаёт той бури, которая сейчас идёт у неё внутри. Петя был полностью поглощён игрушкой. Уже забыл и про гостей, и про первые минуты робости. Был занят только паровозиком и своей радостью. Кондрат о чём-то говорил с Николаем. Лёля хлопотала рядом. И среди этой общей, живой, семейной суеты Ольга понемногу приходила в себя. Она исподлобья наблюдала за ребёнком, стараясь, чтобы её взгляды не были слишком красноречивы. Она в который раз говорила себе, что это уже не её мальчик. И надо просто благодарить судьбу за то, что он вообще был в её жизни. Что именно ради него она выкарабкалась. А теперь надо принять правду. Принять до конца. Согласиться с тем, что Петя никогда не был её. Что та встреча с младенцем, тот короткий, горький и светлый отрезок жизни был просто подарком судьбы. И за этот подарок нужно быть благодарной. За столом было оживленно и шумно. Разговоры, поначалу сдержанные, осторожные,