Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

я вцепилась Фролу в рукав. — Фрол, молчи! Продолжение в 13-00

котина, искали продовольствие. Теперь всё приходилось прятать. Фрол закапывал зерно. Ночью в пристройке отодрал доски, выкопал яму, выстлал ее досками. Туда спустил мешки с зерном,  снова настлал доски, присыпал землёй. Работал молча, с ожесточением. Евдокия светила ему коптилкой, а сама всё прислушивалась к улице. Без коровы стало голодно. Не так, как  бывало в прежние, тяжёлые годы, когда всё равно оставалась надежда на молоко, на простоквашу, на творог. Теперь надежды не было, в жизни будто развалили основу. Кипяток, жидкая похлёбка, кусок спрятанного хлеба, иногда варёная картошка — вот и весь достаток. Марина слабела. Евдокия старалась отдавать ей самое лучшее, но та ела всё меньше. — Не мори  себя голодом, тётка Евдокия, — говорила она. — Молчи. Ешь. —Лучше поговори со мной. Расскажи, как жили до воiны. И от этих слов у Евдокии всякий раз сжималось сердце. Она рассказывала, вплетая в разговор свои переживания о детях, о внуках. Марина чувствовала с женщиной единство. И хотя весточки от Ольги не было, обе в глубине души надеялись, что со всеми детьми ничего плохого не случилось. Слава Богу, Петенька вне опасности. Зима давила на деревню всё сильнее. В ту ночь мела такая метель, что изба будто плыла в белой, воющей пустоте. Ветер бил в стены, задувал снег в щели, швырял по двору сухую крупу. Окна заросли ледяными узорами, и за ними не было видно ничего — ни дороги,  ни соседских домов. Евдокия долго не могла уснуть. Ей казалось, что сквозь вой ветра слышатся то шаги, то скрип ворот, то далёкий стон коровы. Она уже почти задремала, когда вдруг где-то в сенях глухо стукнуло. Она открыла глаза. Стук повторился. Тихий, осторожный. Не немецкий приклад, не грубый удар. — Фрол, — прошептала Евдокия. Он сразу зашевелился. — Да слышу я, мать, слышу. — Кого в такую ночь принесло? — Сейчас узнаем. Он поднялся, накинул тулуп, сунул ноги в валенки. Евдокия села на постели, прижав платок к груди. Марина за занавеской тоже закашлялась и затихла. Фрол подошёл к двери. — Кто там? Снаружи ответили не сразу. Потом послышался глухой голос: — Свои, Фрол. Открывай. Фрол насторожился. — Свои нынче разные бывают. — Степан я. Михайлович. Фрол замер. — Степан Михайлович? Ты, что ли? — Я, я. Дай зайти. Фрол быстро откинул засов, впустил человека. В сени ворвалась метель. Степан Михайлович вошёл весь белый, замерзший, в старом полушубке. Фрол не сразу узнал в этой суровой, исхудавшей фигуре своего колхозного  председателя, с ним когда-то начинал работать Кондрат. — Проходи в дом, — сказал Фрол. — Что ж ты в такую непогоду? Степан Михайлович переступил порог, оглянулся. — Времени нет на разговоры. Евдокия поднялась. - Здравствуй, Евдокия. - По голосу будто председатель. Ты что ли, Степан Михайлович? - Узнала… — Господи, живой… А мы думали, ты пропал. - Вот и правильно, что так думали. - Ты по нужде какой, али так…    Продолжение завтра.

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 - 39   В маленькой комнате послышался кашель. Сначала тихий, потом сильнее, рвано, с хрипом. Дверь дрогнула, и в  проёме показалась Марина. Она держалась рукой за косяк. На плечах — старая  шаль, на голове платок. Лицо её было серое, высохшее, глаза слишком большие для этого худого лица. Она стояла, едва держась на ногах, но смотрела прямо. Васька присвистнул. — Ну и ну… Это ты, что ли, Маринка? Марина молчала. — Да, — протянул он, разглядывая её с головы до ног. — Пообломала тебе крылья советская власть. Была девка — огонь. А стала… старуха она и есть старуха. Марина закашлялась. Отвернулась, прижала тряпку к губам. Плечи её содрогались, тонкие, острые, как у птицы. Евдокия бросилась к ней. — Иди, дочка, иди в комнату. Она обняла Марину за плечи, заслонила собой от Васьки. — Нечего тебе тут стоять. Глядельщик нашёлся. — А ты, старая, смелая больно, — процедил Князев. — Под стать своему муженьку. Евдокия повернулась к нему. Лицо у неё было мокрое от слёз, но глаза —  злые. — На больную женщину смотреть пришёл? Радость тебе какая? Иди, Василий Тимофеевич. Насмотрелся. Васька покраснел. — Ты не забывайся. — Я не забываюсь. Я помню, кем ты был. Васькой с краю деревни. Таким и останешься. Он вскинул руку, будто хотел ударить, но не ударил. Фрол сделал к нему один шаг, и Васька сразу опустил руку. — Ну-ну, — сказал он, тяжело дыша. — Пожалеете ещё. Все пожалеете. И ты, Фрол, и ты, Евдокия. — Уходи, — сказал Фрол. Васька задержался у двери, оглядел избу ещё раз. — Я ещё приду. И не один. Он вышел, хлопнув дверью так, что зазвенела посуда на полке. В избе стало тихо. Только Марина за занавеской всё ещё кашляла. Евдокия помогла ей лечь. — Простите, — прошептала Марина. — Из-за меня… — Молчи, — строго сказала Евдокия. — Не из-за тебя. Из-за подлости. Фрол стоял у окна. Евдокия вернулась к мужу. — Что теперь будет? Фрол долго молчал. Потом сказал глухо: — То, что я и говорил. Маленькую власть получил — теперь будет доказывать, что большой человек. — Господи, — прошептала Евдокия. — Свой хуже чужого. Фрол подошёл к печи, тяжело сел на лавку. — Чужой приходит брать. Свой приходит мстить. Евдокия весь вечер ходила по избе неслышно, будто боялась потревожить беду, которая уже вошла в дом и теперь только ждала своего часа. Она то поправляла заслонку у печи, то переставляла с лавки на стол пустую кружку, то подходила к двери, за которой лежала Марина. Марина не спала. Евдокия видела это по её открытым, блестящим в темноте глазам. — Лежи, дочка, — шепнула она. — Не думай. — Он придёт ещё, — тихо сказала Марина. Евдокия ничего не ответила. И сама знала. Когда  легли, дом ещё долго не мог затихнуть. В печи оседали угли. За стеной стонала вьюга. Где-то во дворе хлопала неплотно прижатая доска. Фрол ворочался на полатях, тяжело, сердито, будто спорил во сне с тем, кого уже не было в избе. Евдокия лежала рядом, широко открыв глаза. — Фрол, — прошептала она. — Чего тебе, мать? — Зря ты с ним сцепился. Фрол помолчал. — С кем? — Не прикидывайся. С Васькой. Зря. Приведёт он беду на нашу голову. — Ладно, мать, не переживай. — Как не переживать? Сам слышал, что говорил. Про Кондрата. Про власть советскую. Про то, что теперь он правит. Фрол вздохнул. — Чай, он наш, деревенский. Ничего плохого мы ему не делали. Евдокия повернулась к нему в темноте. —Теперь такое время, Фрол, что прежнее добро не помнят. — Говорить одно, а делать другое, — глухо сказал Фрол. — Пугнул, потому что властью новой хвастает. Не впервой люди языком мелят. — Не нравится мне это. — Спи. — Не могу. — И я не могу, — вдруг сказал он тише. И больше не говорил. Только возился долго, поворачивался с боку на бок и вздыхал так, будто каждый вздох доставал из груди камень. Но Васька больше не появлялся. День прошёл, другой, третий. По деревне он ходил хозяином, но к Мироновым не заходил. Фрол понемногу успокоился. Евдокия тоже стала дышать ровнее, хотя при каждом скрипе ворот всё равно вздрагивала. Немцы приходили ещё. Шныряли по двору, смотрели, не осталась ли какая с

ил медленно, будто сам додумывал вслух: — При советской власти он был кто? Никто. На собраниях молчал. В бригадиры не вышел. В актив не взяли. Слова его никто не спрашивал. Жил на краю, как крот в норе. А тут пришли немцы — и вдруг ему шапку дали, власть дали, люди перед ним двери открывают. Он теперь не Васька, а Василий Тимофеевич. — Господи, да разве это власть? — Для маленького человека и такая власть сладкая. Евдокия вздрогнула. — Маленький человек… А беды от него будет много. — Будет, — сказал Фрол. — Потому что большой злодей прямо идёт. А такой — из-за угла. Он каждому докажет, что теперь что-то значит. Евдокия обхватила плечи руками. — Нам что делать? — Жить тихо. Не спорить. Марину беречь. За стеной тихо, хрипло кашляла Марина. Евдокия поднялась. — Пойду к ней. — Иди. Она взяла кружку с тёплой водой. Марина лежала с открытыми глазами. — Спала? — спросила Евдокия. — Не спится. Марина сделала несколько глотков. — Он опасный, этот Васька. Я таких видела. В лагере. Дадут человеку маленькую власть — миску распределять, дверь открывать, фамилии выкрикивать — и всё. Он уже царь. Потому что раньше был никем. Евдокия вздохнула. Васька Князев пришёл к Мироновым через несколько дней. Пришёл  один, будто хотел показать: теперь ему  чужой шинели за спиной не надо, теперь он сам власть. Евдокия как раз вынимала из печи чугунок с пустой похлёбкой. Лицо у него было довольное, надменное, маленькие глаза по комнате, будто искали, где что спрятано и за что можно зацепиться. — Ну что, Фрол, — протянул он, остановившись посреди избы. — Как живёшь? Фрол сел у стола, положив тяжёлые руки на колени. Лицо его сразу окаменело. — Живу. — Сухо отвечаешь. Что-то ты не больно гостеприимно гостей принимаешь. — А что мне тебя принимать? — спокойно сказал Фрол. — Я тебя не звал. Сам пришёл. А коли пришёл, значит, нужда твоя. Говори, зачем. Евдокия медленно поставила чугунок на лавку. Сердце у неё забилось чаще. Она уже знала: если Фрол заговорил таким ровным голосом, значит, внутри у него поднялась злость. Васька усмехнулся. — Я теперь ваша власть. А ты, гляжу, всё по-старому языком мелешь. — Власть? — Фрол прищурился. Евдокия побледнела. — Фрол… Васькины глаза сверкнули. — Ты бы полегче. И зверем не смотри. Или простить не можешь, что вместо твоего сынка теперь я правлю? Фрол медленно поднялся. Лицо его осунулось за эти недели, но он всё ещё оставался Фролом Мироновым — широким, тяжёлым, с пронзительным взглядом. — Что я думаю, я с тобой обсуждать не собираюсь, — сказал он зло. — А напрасно, — Васька оскалился. — Очень напрасно. Грубость свою выказываешь напрасно. Такие слова говоришь — как бы пожалеть не пришлось. — Ты меня не пугай. Говори, зачем пришёл. Князев оглянулся ещё раз. Его взгляд задержался на двери, за которой была маленькая комната Полины. Там была Марина. Евдокия заметила этот взгляд. — Слышал я, — сказал Васька лениво, — у тебя Маринка Завиваева живёт. Фрол не ответил. — Чего молчишь? Живёт? — А тебе что? — Поглядеть хочу. — Зачем она тебе? — Да так, ради интересу. Говорят, больная вернулась. Старая. Сибирь-то мало кого молодит. Он сказал это с удовольствием. Будто чужая болезнь, чужая беда грели его. Фрол шагнул из-за стола. — Не тронь её. — А ты мне не указывай. — Она больная. — Тем более интересно. Евдокия встала между ними. — Василий Тимофеевич, — сказала она, пересилив себя, — она лежит. Ей вставать нельзя. У неё кашель страшный. Тебе оно зачем? Васька повернул к ней лицо. — А ты, Евдокия, тоже язык прикуси. Тут теперь не ваш Кондрат распоряжается и не колхозный председатель. Тут я спрашиваю. Потом вдруг, резко, громко крикнул: — Эй, Маринка! Подь сюды! За дверью было тихо. Евдокия сжала руки. — Не пугай девку! — Девку? — Васька неприятно рассмеялся. — Какая она теперь девка? Чёртова кукла из лагеря. Эй, Маринка, выходи, коли живая! Фрол шагнул к нему. Васька отступил на полшага, но сразу вскинул подбородок. —  Я сейчас немцев позову — тебя так подвесим, что сам всё расскажешь. И про сына своего, и про то, кого прячете. Евдоки

колько раз вставала к ней затемно, сколько раз гладила по боку, сколько раз радовалась полному ведру молока. Зорька кормила дом. Детей кормила.  Хозяев держала на свете. Немец подошёл, ловко накинул верёвку ей на рога. Евдокия не выдержала. — Господи… — прошептала она. — Зорюшка моя… Молодой немец оглянулся. Увидел её лицо, мокрое от слёз. На мгновение взгляд его стал не злым, а каким-то растерянным. Может, и у него где-то была мать. Может, тоже была деревня. Но рука всё равно держала верёвку крепко. Он кивнул ей головой и сказал: — Gut. Евдокия не поняла слова, но поняла жест: хорошо, мол, что без крика, без сопротивления. Хорошо. У неё увели кормилицу, а он сказал — хорошо. Она стояла посреди двора и смотрела, как Зорьку выводят за ворота. Корова упиралась, оборачивалась, будто не понимала, почему хозяйка не идёт следом. Евдокия сделала шаг, но остановилась. Перед глазами встал Семён, падающий в снег. Она закрыла ворота только тогда, когда Зорьку уже не было видно. В избу вошла медленно. Фрол спустился с печи. Лицо у него было страшное. — Увели? Евдокия кивнула. — Увели. — Надо было… — Что надо было? — вдруг крикнула она. — Лечь рядом с Семёном? Чтоб и тебя не стало? Чтоб я одна тут с Мариной умирала? Фрол молчал. Она прижала кулак к губам, но слёзы всё равно пошли — крупные, горячие, злые. — Кормилицу увели, Фрол. Зорьку нашу увели. Он сел на лавку, опустил голову. — Что мы теперь есть будем? Чем Марину поить? Чем самим жить? Фрол провёл ладонью по лицу. — Ничего, мать. Выстоим. Евдокия вытерла лицо концом платка и пошла в маленькую комнату к Марине. Та лежала, прикрыв глаза. — Увели? — спросила она тихо. — Увели. Марина закрыла глаза. — Простите. — За что? — За то, что я ещё один рот. Евдокия резко повернулась к ней. — Не говори так. — Тётка Евдокия… — Не говори. Пока в доме живая душа есть, она не лишняя. Марина отвернулась к стене. Плечи её дрогнули. Евдокия постояла над ней, потом поправила одеяло. — Лежи. Я кипятку принесу. И лепёшку. Поешь. Евдокия вышла в сени и там, в темноте, снова заплакала — уже беззвучно, устало, по-старушечьи. Продолжение читайте завтра в 09-00

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 - 40 —Я за вами, — сразу  ответил  председатель. —Собирайтесь. Пойдёте со мной. Фрол нахмурился. — Куда ты нас? — Пока к партизанам. Дальше переправим на большую землю. Евдокия схватилась за край стола. — Куда? В такую ночь? Степан Михайлович, да ты что? — Собирайтесь. Фрол смотрел на него тяжело. — Почто нам уходить? Нас тут сейчас никто не трогает. Степан Михайлович резко повернулся к нему. — Пока не трогает. — Ну так и будем сидеть тихо. — Не отсидитесь. Фрол помолчал. — Знаешь чего? Степан Михайлович подошёл ближе, заговорил тише: — Готовится дело. Большое. Немецкие запасы, склады, горючее — всё пойдёт на воздух. После этого они деревню перетрясут до последней щели. Кто был связан с советской властью — не пощадят. Вам в первую очередь Кондрата припомнят. Так что с огнем играть нечего. Ты думаешь, Васька Князев про это молчать будет? Евдокия побледнела. — Васька… — Васька теперь у немцев собака. И нюхать будет там, где скажут. Фрол упрямо сжал губы. — Неужто на нас подумают? Мы на глазах живём. Старики. Скотину отдали, не сопротивлялись. — Ты не понимаешь, — жёстко сказал Степан Михайлович. —Поверьте, пощады не будет. Фрол  покачал головой. — Так то оно так, да только у нас ведь ещё Маринка живёт. Степан Михайлович насторожился. — Маринка? Какая Маринка? Фрол понизил голос: — Завиваева. Степан даже поперхнулся. — Так её же давно арестовали. В Сибирь отправили. — Отправили, — глухо сказал Фрол. — А она вернулась. Отпустили. Только хворая очень. Степан Михайлович на миг замолчал. Снег таял на его воротнике, капал на пол тёмными точками. — Придётся её тоже брать. — Нет, Степан, — сразу отозвался Фрол. — Она не дойдёт. Она по дому-то еле ходит. — Значит, санки надо брать. Повезём её. — Куда? — Фрол тяжело вздохнул. — Она соплёй смазана. Её ветром сдует. Степан Михайлович сжал губы. — Значит, здесь её оставим. Её немцы не тронут. Она на советскую власть обижена, Маринке с ней не по пути. Евдокия молча стояла посреди комнаты, в накинутом на плечи платке, бледная, с широко раскрытыми глазами. Только сейчас до неё начал доходить смысл разговора. Она смотрела то на мужа, то на Степана Михайловича. Потом вдруг села на лавку, будто ноги её не удержали. — Куда я пойду? — сказала она глухо. — Я и шагу не шагну. Коленки болят. Степан подошёл ближе. — Евдокия, собирайтесь быстрее. Времени в обрез. Он говорил шёпотом, но каждое слово било сильнее крика. Евдокия побледнела ещё больше. — Не пойду я. — Мать… — начал Фрол. — Не пойду. Из маленькой комнаты за занавеской послышался слабый кашель. Марина проснулась. Евдокия обернулась на этот кашель так, как оборачиваются на детский плач. Фрол долго молчал. Потом сказал: — А я пойду, мать. Раз Степан пришел, то меня до отряда доведёт. Я еще повоевать смогу. Чего я тут на печи прячусь? Душа моя такого расклада не терпит. Степан Михайлович кашлянул: Нам люди нужны. Евдокия резко повернулась к мужу. — Какой из тебя вояка? — откликнулась она, и голос её сорвался. — Старик уже. Ноги болят, спина болит. Куда ты? Фрол попытался усмехнуться, но не вышло. — Ничего, мать. Я ещё крепкий. Смогу. Степан говорит — люди нужны. — Можно и на санках Евдокию повезти, — тихо сказал Степан Михайлович. — Если решишься. Евдокия махнула рукой. — Какие санки, Степан? Все санки в первом же сугробе утонут. Куда вы со мной? Я вас погублю. В избе стало тихо. Только пурга за окном выла всё громче, будто торопила, гнала, не давала передумать. Евдокия вдруг поднялась и начала рыться в сундуке. Движения у неё были быстрые, сбивчивые. Она вытаскивала рубахи, портянки, старый шерстяной шарф, снова бросала, искала другое. — Да что ты мне, мать, там ищешь? — спросил Фрол. — Всё у меня под рукой. — Как же так? — запричитала она, не слушая. — Как же ты пойдёшь? В ночь, в метель… Возьми хоть хлеба. Лепёшек сегодня испекла. Она достала завёрнутые в полотенце лепёшки, сунула ему в руки. Потом снова полезла в сундук. — Вот рукавицы. Эти крепче. И портянки сухие. Фрол, Фрол… что же ты? Куда же ты? Фрол взял её за плеч

было Маринино дыхание. Продолжение в 13-00

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 - 36   Больше всех радовалась Ольга. Она не сразу позволила себе радость. Сначала переспросила, потом долго молчала, будто боялась спугнуть. А когда поверила, на лице её появилось такое светлое, растерянное выражение, что Ирина Павловна сразу всё поняла. Пермь. Там был дом. Их с Николаем комната. Там оставались вещи — детские рубашки, пелёнки, полотенца, какие-то одеяла, посуда. Там можно будет наконец помыть детей по-настоящему, выстирать бельё не в ледяной воде, согреть Марусю, уложить Ваню в чистую постель. Там была больница, где она работала. Там было место, где она когда-то ждала Николая с работы и думала, что жизнь наконец наладилась. Теперь эта простота казалась несбыточным богатством. Вечером, когда Иван Иваныч ушёл, Ольга долго сидела у печи, поглаживая живот. — Если доедем, — тихо сказала она, — дома всё будет легче. Ирина Павловна услышала. — Доедем. — У меня там комната. Но как я одна? Четверо детей… и этот малыш. Николая нет. Работы нет. Карточек нет. Я даже не знаю, с чего начинать. — Ай, не надо тебе одной справляться, — сказала Ирина Павловна и села рядом. — Останешься с нами. Ольга удивлённо посмотрела на неё. — Как — с вами? — А так. В детдоме. Дети все в списках. И Петя, и Маша, и Ваня, и Маруся. Я скажу, что ты наша работница. Ты ведь и есть наша работница. Кто тут детей мыл? Кто ночами сидел? Кто похлёбку варил? Не чужая же. — Но я… — Что ты? — Я беременная. — Тем более. Одну тебя никто не бросит. С голоду не помрём — вот главное. А там видно будет. Ольга опустила глаза. В груди у неё поднялась такая благодарность, что стало трудно говорить. — Ирина Павловна… — Не благодари. Я сама без тебя, как без рук. Ольга улыбнулась сквозь слёзы. — Я думала, если доберёмся до Перми, пойду домой. — Дом никуда не денется. Сходишь. Вещи заберёшь. Помоешься. А жить пока вместе будем. Ольга тихо засмеялась и тут же заплакала. Ирина Павловна обняла её за плечи. — Ну что ты, Оля? Радость же. — Радость, — прошептала Ольга. — Только я уже разучилась ей верить. — Ничего. Вспомнишь. В комнате  спали дети. В печи потрескивали свежие дрова. На окне таял иней, и тонкая струйка воды медленно ползла вниз по стеклу. Через три дня грузились в вагон. У поезда было шумно. Проводники торопили, станционные рабочие помогали подавать детей в вагон. Иван Иваныч поднялся на подножку, снял шапку, хотел что-то сказать и вдруг растерялся. — Ну… — выдохнул он наконец. — Давайте уж. Поезжайте. Ирина Павловна взяла его руку обеими руками. — Спасибо вам, Иван Иванович. Он отвернулся. — Ладно уж. Пишите потом. — Напишу. — И детей берегите. — Будем. Поезд дёрнулся не сразу. Долго стоял, вздыхал паром, стучал железом. Иван Иваныч всё не уходил. Стоял внизу, маленький, тучный, в своей низко надвинутой шапке, и смотрел на окна вагона. Когда состав наконец тронулся, дети прижались к стеклу, начали махать. Он тоже поднял руку, неловко, будто стеснялся. Ольга увидела его сквозь мутное окно и вдруг подумала: этот чужой человек не дал им замёрзнуть. В Перми их встречали. После долгой дороги, после холодного посёлка у станции, после ожидания, которое казалось бесконечным, это было почти чудом. На перроне стояли люди с бумагами, женщины в тёплых платках, санитарка, двое мужчин с подводами. Детей сразу начали считать, сверять со списками, укутывать, рассаживать. — Эвакуационный детский пункт из Никольска? — спросила женщина в тёмном пальто. Ирина Павловна шагнула к ней. — Да. Старшая — я. — Наконец-то. Мы вас давно ждём. Потеряли вас где-то по дороге. Нам сказали, что  состав разбомбили. Ирина Павловна только посмотрела на неё, и губы у неё задрожали. Давно ждут. А они два месяца сидели в промёрзшем здании, будто выброшенные из жизни. Но говорить об этом сейчас не было сил. Их привезли в большое помещение — после прежнего детдома оно показалось дворцом. Несколько спален, отдельная столовая, кухня, склад, настоящие печи. В комнатах было тепло. Тепло — не случайное, не на один вечер, а настоящее, ровное, обжитое. От стен не тянуло. Вода была

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 - 38 Коровы оказались только началом.  Через несколько  дней немцы снова пошли по дворам. Теперь забирали телят, поросят, овец. В один из дней кто-то требовательно забарабанил в дверь. Фрол пошел открывать. Перед ним стояли немец и человек в овчинном полушубке и новой шапке, надвинутой как-то слишком важно. Фрол сначала не признала его. Только когда он повернул голову и довольно, широко улыбнулся, у неё внутри всё похолодело. — Васька? — вырвалось у Фрола. Васька Князев улыбнулся ещё шире. — Не Васька теперь, Фрол. Василий Тимофеевич. Фрол молча смотрел на него. Князев держался уверенно, с некоторой важностью. - Зови в дом, - твердо сказал он. — Вот, — сказал он. — Теперь будет новый порядок. Меня старостой назначили. Так что через меня всё будет. Учёт, скот, работа. Фрол не выдержал. — Ты когда это успел, Васька? — Что успел? — В старосты выбиться. Князев усмехнулся. — Время такое. Кто умный, тот место находит. — А кто подлец? Улыбка слетела с Васькиного лица. Немец вопросительно посмотрел на него. — Ты, Фрол, язык-то  прикуси. У тебя сын кто был? Так что тебе бы сейчас тише воды надо быть. Евдокия почувствовала, как земля ушла из-под ног. Фрол побледнел, но не отвёл взгляда. Князев сделал шаг к нему. — Смотри у меня. Немец уже потерял терпение, ткнул пальцем в сторону Двора. — Schnell! Васька резко обернулся к Евдокии: — Открывай двор. Евдокия пошла к курятнику. Руки не слушались, крючок никак не поддавался. Она чувствовала на себе взгляд Фрола, злой взгляд Васьки, равнодушный взгляд немца. В груди жгло унижение: перед своим же, деревенским, приходилось открывать последнюю дверцу, отдавать последнее живое. Куры заметались, закудахтали. Немец быстро схватил двух затолкал в мешок. Потом принялся ловить остальных. Васька  помогал. Сделав свое дело, прошли мимо остолбеневших хозяев. Когда ворота за ними закрылись, Евдокия медленно опустилась на лавку у стены. Фрол вошёл в избу, снял шапку и долго стоял посреди комнаты. — Васька, — сказал он наконец. — Вот уж не думал. Евдокия подняла на него глаза. — И я не думала. В маленькой комнате Марина снова закашлялась. Евдокия пошла к ней, подала кипятку, поправила одеяло. Марина прошептала: — Это староста? — Теперь, выходит, староста. — Берегитесь его. — Все теперь друг друга бояться должны, — горько сказала Евдокия. Поздно вечером, когда в избе стало темно, Фрол и Евдокия долго сидели у остывающей печи. Света не зажигали. За окнами шла чужая деревенская ночь: где-то лаяли собаки, стучали сапоги, далеко, у конторы, смеялись немцы. — Что ж его толкнуло-то? — тихо сказала Евдокия. — Ваську. Он ведь и не злой будто был. Нелюдимый только. Фрол молчал. Князевы жили на самом краю Верхнего Лога, у оврага. Дом у них был низкий, покосившийся. В деревенские разговоры они не лезли, на праздники почти не ходили, на собраниях сидели с краю. В колхозе числились, работали как все, но без рвения. Вернее, работала больше Серафима — Васькина жена, сухая, молчаливая баба с натруженными руками. Сам Васька всегда держался в тени: придёт, сделает, что скажут, и уйдёт. — Может, из-за девки? — сказала Евдокия. Фрол повернул голову. — Из-за Лены? — Больная она у них. Жалко её, Господи. Как упадёт — вся посинеет, пена изо рта. Бабы говорили, Серафима над ней ночами сидит. Может, Васька думает: немцы помогут? Лекарства дадут? Или не тронут их? Фрол тяжело вздохнул. — Немец ему лекарства даст? За службу, может, и даст кусок. Только не лекарство это. — А может, обиделся он на всех. На деревню, на людей. Их ведь сторонились. Детей к Лене не пускали, боялись трясучки. Серафиму жалели, а всё равно обходили стороной. Может, зло в нём копилось. — Зло у многих копится, — глухо сказал Фрол. — Не каждый немцу ворота открывает. Евдокия замолчала. Печь потрескивала последним угольком. В темноте лицо Фрола казалось жёстким, вырезанным из старого дерева. — Не в Лене дело, — сказал он наконец. — И не в Серафиме. Это он себе цену ищет. — Какую цену? — Человеком захотел стать. Евдокия не поняла. Фрол заговор

гнали людей на улицу. Евдокия накинула старый платок, Фрол помог ей надеть ватник. — Может, ты дома останешься? — прошептал он. — Скажут — прячусь, хуже будет. — Господи, — выдохнул он. — Дожили. У конторы уже стояли люди. Женщины прижимали к себе детей, старики переминались с ноги на ногу. Никто громко не говорил. Все смотрели на немецкого офицера, который стоял на крыльце, высокий, сухой, в добротной шинели и сапогах. Он говорил долго. Быстро, резко, рубя воздух ладонью. Слова его били по ушам, как лай. Рядом стоял переводчик — щуплый, с бегающими глазами. Он переводил ломаным, неприятным русским: — Всем слушать. Новый порядок. Без разрешения из деревня не уходить. На улица после темнота не ходить. Группами не собираться. Кто помогать партизан — расстрел. Кто прятать оружие — расстрел. Кто не отдавать продукты, скот, зерно — наказание. По толпе прошёл глухой вздох. Евдокия почувствовала, как Фрол рядом сжал кулак. — Молчи, — прошептала она, не глядя на него. — Ради Бога, молчи. Фрол стоял каменный. После этого немцы пошли по дворам. Забирали крупно-рогатый скот. По улице потянулись коровы — испуганные, упрямые, с верёвками на рогах. Женщины тихо плакали. Корову в деревне не просто держали — ею жили. Без коровы дворы осиротели. Евдокия снова стояла у окна. — К Семёну пошли, — сказала она. Фрол поднялся. Семён Авдеев жил по соседству. Старый приятель Фрола, ещё с молодых лет. Вместе косили, вместе избы ставили, вместе на ярмарку ездили. Упрямый был мужик, горячий, с тяжёлой рукой и прямым словом. Корову свою берег пуще всего. Евдокия видела, как немец вывел корову со двора. Корова упиралась, мотала головой. За ней выбежала Нюра, хозяйка, ухватилась за косяк ворот, но немец оттолкнул её так, что она упала. Появился Семён. Без шапки, в одной телогрейке. Лицо у него было красное, страшное. — Куда?! — крикнул он. — Куда ведёшь, гад?! Семён догнал немца, который вёл корову, и обеими руками ухватился за конец верёвки. Дёрнул так, что немец пошатнулся. Корова замотала головой, замычала. — Не отдам! — закричал Семён. — Свою не отдам! Стреляй, ирод! Всё случилось мгновенно. Немец резко повернулся, вскинул автомат. Короткая очередь ударила так сухо, будто раскололась доска. Семён отшатнулся, выпустил верёвку и медленно осел в снег возле ворот. Евдокия зажала рот рукой. Нюра бросилась к мужу, но её оттолкнули прикладом. Корова дико заревела и рванулась, но немец снова потянул её за верёвку. Фрол шагнул к двери. — Я пойду. Евдокия бросилась к нему, вцепилась в рукав. — Куда?! — Там Семён! — Нет уже Семёна! — вырвалось у неё. — Нет его, Фрол! Он остановился. Евдокия стояла перед ним, белая, с трясущимися губами. — Семёна больше нет, — сказала она уже тише и заплакала. Фрол медленно опустился на лавку. Сел тяжело, будто в одно мгновение постарел ещё на десять лет. В избе стало тихо. Только Марина в маленькой комнате закашлялась, надсадно, долго, и этот кашель вдруг показался Евдокии таким же страшным, как выстрелы. К Мироновым пришли ближе к вечеру. Сначала во дворе залаяла собака, потом кто-то ударил прикладом в ворота. Фрол поднялся. — Я открою. — Нет, — резко сказала Евдокия. — Дуня… — Лезь на печь. Он посмотрел на неё с обидой и злостью. — Я что, баба, прятаться? — Ты старик, — сказала она жёстко. — И отец Кондрата. Если узнают — убьют. Лезь, кому говорю. Фрол стоял, тяжело дыша. Снова ударили в ворота. — Schnell! — крикнули снаружи. Евдокия толкнула Фрола к печи. — Ради детей. Ради Коли. Ради Кондрата. Лезь. Эти имена подействовали. Фрол медленно, с трудом забрался на печь и лёг, отвернувшись к стене. Евдокия перекрестилась, поправила платок и пошла открывать. Перед дверью стояли двое немцев. Один молодой, с розовым лицом, другой постарше, широкоплечий, с холодными глазами. Молодой показал на хлев и что-то сказал. Евдокия поняла без перевода. Пошла во двор,  молча открыла дверь загона. Зорька стояла  тёплая, большая, родная. Повернула голову к хозяйке, тихо замычала. У Евдокии сразу подкосились ноги. Сколько лет она доила эту корову, с