Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

Иногда зачитываюсь до утра, а утром просыпаюсь в разбитом состоянии. Супер-средства, которые гарантировано избавляют от отеков! Прощай, утреннее лицо пчеловода: https://max.ru/gubichmmmmm/AZ04kj9tXME Теперь не нужно тратить деньги на бесполезные средства 🔥

ГОРЬКИЙ МЁД 46 Надежда вошла через несколько мгновений. Александр поднялся. Она была в простом светлом платье, без бального блеска, без украшений, но ему показалось, что он давно не видел ничего прекраснее. Не красота поразила его — нет. Скорее то, что она была здесь, живая, спокойная, чуть взволнованная его появлением. И теперь уже не опускала глаз сразу. — Надежда Андреевна, — сказал он, кланяясь. — Александр Ильич. В её голосе прозвучала радость. Тихая, сдержанная, но несомненная. Ольга Васильевна задержалась с ними недолго. Сказала, что должна распорядиться по дому, и вышла так естественно, будто никакого намерения оставить молодёжь свободнее у неё не было. Машенька сначала осталась, поговорила о последних встречах, о катке, о Никите Павловиче Армякине, которого называла «несносным болтуном» с таким видом, что Александр невольно улыбнулся. Потом она вдруг поднялась. — Я совсем забыла: мне нужно выбрать ленты к завтрашнему платью. Надя, ты ведь поможешь мне потом? Надежда взглянула на неё с тревогой. — Конечно. — Вот и прекрасно. Александр Ильич, не скучайте без меня слишком сильно. Она вышла быстро, но не настолько быстро, чтобы Александр не понял: это было сделано с полным знанием дела. Он был ей очень благодарен. В комнате стало тихо. Не неловко, как бывало в ярких залах, а тихо по-домашнему: за окном поскрипывал снег под чьими-то шагами, в камине потрескивали угли, на маленьком столике лежала раскрытая книга. Надежда первая нарушила молчание. — Почему вы так долго не были у нас? Вопрос был сказан без упрёка, но Александр услышал в нём больше, чем простое любопытство. — Я хотел приехать раньше. — Но не приехали. — Да. Он чуть улыбнулся. — Значит, виноват. Надежда смотрела на него открыто. В её взгляде уже не было прежней испуганной беглости. Она смущалась, но не пряталась. — Вас, верно, удерживали балы и знакомства? — Удерживали. Хотя не всегда по моей воле. — Вы не любите балы? — Иногда терплю. Иногда устаю. А вы почему совсем не выезжаете? Вас не было у Самариных. Она слегка покраснела. — Вы же знаете, я не любительница всех этих мероприятий. — Знаю. И всё же я надеялся вас увидеть. Надежда опустила взгляд к своим рукам. — Мне там трудно. — Среди людей? — Среди ожиданий. На балах все будто ждут, что ты непременно должна быть весёлой, красивой, остроумной, заметной. А я не умею. — И хорошо. Она подняла глаза. — Почему хорошо? — Потому что заметных и остроумных там достаточно. А таких, как вы, мало. Надежда покраснела сильнее. Он понял, что сказал слишком прямо, но отступать уже не хотел. Несколько минут они говорили о простом: о здоровье Марии Григорьевны, о зиме, о книгах, о том, что Ольга Васильевна собирается поехать к знакомым за город, если морозы удержатся. Разговор шёл мягко, без напряжения. Александр чувствовал почти счастье от самой возможности сидеть рядом и говорить без маски. Но один вопрос всё же тревожил его. — У вас часто бывает Тихон? — спросил он наконец. Надежда чуть удивилась. — Тихон Константинович? Да, бывает довольно часто. Александр постарался сохранить спокойствие. — Вы рады этому факту? Она посмотрела на него внимательно. Вопрос был задан слишком спокойно, но скрыть его истинный смысл не удалось. Надежда поняла. Вспыхнула, отвела глаза, потом снова подняла их — уже решившись отвечать честно. — Тихон Константинович очень добр, — сказала она. — С ним легко говорить. Александр молчал. — Но я была бы гораздо счастливее, — тихо добавила она, — если бы вы приходили так же часто. Он не сразу поверил, что расслышал правильно. В комнате было всё так же тихо. Огонь в камине чуть треснул, за окном проехали сани, и этот дальний звук показался Александру каким-то чужим, не имеющим отношения к тому, что только что произошло. Надежда сидела перед ним, вся залитая румянцем, но не отводила глаз окончательно. Она сказала главное — и теперь будто ждала не ответа даже, а приговора собственной смелости. Александр

ГОРЬКИЙ МЁД 50 — Ужин, вероятно, уже накрыт, — сказала она после паузы. — Пойдёмте. Нельзя заставлять всех ждать. — Я сейчас не расположен к ужину. — Никто не расположен. Но дом не должен видеть нашей растерянности. Это было сказано тем самым тоном хозяйки, который возвращал порядок даже туда, где порядок уже рухнул. Михаил Петрович кивнул. Они вышли. Стол действительно был накрыт. В столовой горели свечи, приборы стояли на своих местах, лакеи ожидали бесшумно. Всё было так же, как всегда, и именно это казалось странным после того разговора, который только что произошёл в кабинете. Софья Васильевна велела звать всех. Первой вошла Мария Григорьевна. Она шла медленно, но держалась ровно. За ней появился Александр. Почти сразу — Наталья. Она села на своё место, не подняв глаз. Александр тоже был бледен и рассеян. Он поклонился хозяйке, помог Марии Григорьевне устроиться удобнее и сел рядом. Видно было, что он мыслями далеко от стола. Мария Григорьевна сразу это заметила. Она перевела взгляд на Наталью — та сидела неподвижно, руки лежали у тарелки, к приборам она даже не притронулась. Софья Васильевна положила себе немного рыбы, но почти сразу отложила вилку. Михаил Петрович молчал. Молчали все. Мария Григорьевна почувствовала себя человеком, вошедшим в комнату после ссоры, о которой ему не желают говорить. Лица были слишком напряжённые. Движения — слишком осторожные. Даже слуги, казалось, ступали тише обычного. — У вас что-нибудь случилось? — спросила она наконец. Софья Васильевна быстро подняла глаза. — Нет, что вы. Просто все устали. — Устали? — повторила Мария Григорьевна. Она не поверила. Александр опустил взгляд. Наталья не шелохнулась. — Натали, — холодно сказала Софья Васильевна, — вы ничего не едите. — Я не голодна. — Это уже второй раз за последние дни. — Значит, у меня мало аппетита. Михаил Петрович бросил на дочь тяжёлый взгляд. — Наталья. Она замолчала. Мария Григорьевна всё больше недоумевала. Её тревожило не только молчание хозяев, но и состояние сына. Александр сидел как будто рядом и вместе с тем отсутствовал. Он отвечал, когда к нему обращались, но кратко, почти машинально. — Саша, тебе тоже нездоровится? — спросила она. — Нет, маменька. — Ты ничего не ешь. — Я немного устал. — От чего? Он медленно поднял глаза. — От дня. Ответ ничего не объяснял. Софья Васильевна попыталась завести разговор о предстоящем бале, но он оборвался после двух фраз. Михаил Петрович сказал что-то о погоде. Никто не поддержал. Наталья смотрела в тарелку. Александр — на пламя свечи. Мария Григорьевна с возрастающей тревогой переводила взгляд с одного лица на другое и почти уверилась, что против неё существует какой-то молчаливый заговор. Для приличия Софья Васильевна ещё раз коснулась вилкой рыбы, но есть не стала. Ужин прошёл мучительно коротко и вместе с тем бесконечно долго. Наконец Михаил Петрович поднялся. Следом поднялись остальные. Все разошлись почти сразу, не задерживаясь ни в гостиной, ни у дверей. Позднее Мария Григорьевна велела позвать Александра. Он вошёл к ней с тем же отсутствующим лицом. — Закрой дверь, — сказала она. Он исполнил. — Теперь объясни мне, что всё это значит. — О чём вы, маменька? — Не притворяйся. За ужином все сидели, как на похоронах. Наталья Михайловна не ела. Софья Васильевна едва владела собой. Михаил Петрович молчал. Ты был сам не свой. Что произошло? Александр сел рядом и потёр лоб. — Я, право, не знаю. Мария Григорьевна посмотрела на него строго. — Саша. — Маменька, я говорю правду. Я не знаю, что произошло у них. Возможно, какие-то семейные дела. — А у тебя? Он помолчал. — Я просто плохо себя чувствую. — Ты заболел? — Нет. Скорее устал. У меня нет аппетита, вот и всё. — Это не всё. — Для меня — всё, что я могу сказать. Она долго смотрела на него, пытаясь поймать в лице сына хоть какой-нибудь след объяснения. Но Александр был замкнут. Не дерзок, не холоден — именно замкнут, будто сам ещё не

разимой. Продолжение завтра.

бъяснить, за кого следует выходить, а за кого нет? — Я объясняла. — Видимо, недостаточно. — Михаил Петрович, это несправедливо. — Несправедливо? — он резко обернулся. — Сегодня нам предлагают Тобольского. Тобольского, Софья! А наша дочь говорит, что не рада. Что любит другого. И кого же? Софья Васильевна не ответила сразу. Мысль об Александре Ильиче уже стояла между ними. Теперь, названная вслух, она сделалась почти неприличной. — Я не знаю наверняка, — сказала она. — Но подозреваете? — Подозреваю. — Александра? Она отвела глаза. — Возможно. Михаил Петрович сжал губы. — Этого ещё недоставало. — Не говорите так, будто это уже решённый факт. Натали взволнована. У неё романтическая голова. Александр Ильич оказался новым лицом, ей было поручено им заниматься, она привязалась. Это пройдёт. — А если не пройдёт? — Пройдёт, — упрямо сказала Софья Васильевна. — С Натальей нужно поговорить серьёзно. Она никуда не денется. Терять такую партию, как Тобольский, — это всё равно что выстрелить себе в висок. Михаил Петрович остановился у камина. — Не люблю подобных выражений. — Зато они точны. Она устало провела рукой по лбу. Весь её восторг сменился тяжёлым недоумением. Ей казалось, что жизнь наконец дала им редкий подарок, а дочь встретила его так, словно это было наказание. Продолжение завтра.

ГОРЬКИЙ МЁД 52 Мария Григорьевна закрыла глаза на мгновение, будто сдерживая боль или гнев. — Значит, есть другая. Александр не ответил. — Есть, — сказала она уже твёрже. — Я вижу. Кто она? — Маменька… — Кто? Он прошёлся по комнате, остановился у стола, потом снова повернулся к ней. — Она очень хорошая. Тихая, добрая, честная. Вы её полюбите, когда узнаете. — Не сомневаюсь, — сухо произнесла Мария Григорьевна. — А какого она роду? Александр сжал руки. — Роду не очень знатного. — Вот как. — Но нам хватит фамилии Неретиных. Мария Григорьевна резко подняла на него глаза. — Нам? Ты уже говоришь “нам”? Он вспыхнул. — Я хотел сказать… — Я прекрасно поняла, что ты хотел сказать. А приданое? Богат ли её батюшка? Александр молчал слишком долго. — Саша, — сказала мать уже глухо, — отвечай. — Нет, маменька. Батюшка её не так богат, как бы вам хотелось. Мария Григорьевна будто окаменела. Она сидела неподвижно, но лицо её стало совсем белым. Потом пальцы, лежавшие на подлокотнике, начали мелко дрожать. Дрожь пошла выше — к плечам, к губам. Она попыталась вдохнуть глубже, но дыхание сорвалось. — Маменька! Александр бросился к столику с лекарствами. Руки у него тоже дрожали, но он быстро отмерил капли, подал ей стакан. — Выпейте. Прошу вас. Она хотела отстранить его руку, но сил не было. Сделала несколько глотков, закрыла глаза. Александр опустился перед ней на колено, удерживая её холодные пальцы. — Простите меня, — сказал он. — Я не должен был говорить так резко. Мария Григорьевна открыла глаза. В них уже не было прежней растерянности. Только боль и твёрдость. — Нет, Саша. Ты должен был сказать. Лучше знать беду по имени. — Это не беда. — Беда, если мой сын сам идёт к разорению и называет это чувством. — Маменька… — Молчи. Сейчас молчи. Она перевела дыхание, медленно, с усилием. — Я не позволю тебе портить свою жизнь. Он поднял голову. — Вы не можете решить это за меня. — Пока я жива, — сказала Мария Григорьевна, — я ещё могу попытаться уберечь тебя от гибели. Александр не ответил. Он только держал её руку и чувствовал, как между ними впервые встало не горе, не болезнь, не бедность, а его собственное сердце. В это же время в кабинете Михаила Петровича шёл другой разговор — не менее тяжёлый. Софья Васильевна не сидела. Она ходила от стола к камину и обратно, и по этим ровным, сдержанным шагам Михаил Петрович понимал: жена всё решила и теперь пришла не советоваться, а добиваться согласия. — Если Наталья отказывается от такой партии, как Николай Семёнович Тобольский, — говорила она, — ради бедного Александра, то, простите меня, Михаил Петрович, от этого Александра нужно избавляться. И чем скорее, тем лучше. Михаил Петрович сидел за столом, сцепив руки перед собой. — Ты говоришь слишком резко. — Я говорю поздно. Резче нужно было думать раньше, когда мы распахнули двери нашего дома перед людьми, которые внесли сюда беспокойство. — Они наши родственники. — Именно это я и терпела всё это время. Она остановилась напротив мужа. — Мы приняли их. Поселили. Позвали лучшего доктора. Достали лекарства из-за границы. Ввели Александра Ильича в общество. Сшили ему гардероб. Дали ему возможность показаться в лучших домах. Скажите, чего ещё от нас можно требовать? Михаил Петрович молчал. — Марии Григорьевне стало лучше, — продолжала Софья Васильевна уже спокойнее, но от этого слова её звучали ещё твёрже. — Доктор сам говорил, что ей необходим покой. Прекрасно. Можно устроить её где-нибудь за городом. Тишина, воздух, лечение, надзор. Всё весьма благопристойно. — А Александр? — Александру пора чаще бывать у Ланских. Пусть ищет подход к родителям Лизоньки. Это для него очень хорошая партия. Даже слишком хорошая, если говорить прямо. Михаил Петрович поднял глаза. — Ты думаешь, он действительно нравится Елизавете Андреевне? — Это видят все, кроме разве что самого Александра. Или он делает вид, что не видит. Не знаю, что хуже. Она чуть помедлила и прибави

ГОРЬКИЙ МЕД 48 Тем временем Софья Васильевна решительно открыла дверь в кабинет мужа и вошла без стука. Это было так необычно, что Михаил Петрович, склонившийся над бумагами, тотчас поднял голову. Он даже перо не успел отложить — так и застыл с ним в руке, глядя на жену поверх раскрытого письма. Во-первых, Софья Васильевна никогда не входила к нему без предупреждения или без стука. Во-вторых, вид у неё был такой, будто она несла не новость, а целое событие: лицо оживилось, глаза блестели, губы прятали улыбку. Вся её обычная сдержанность будто не исчезла, но натянулась до предела, и за ней угадывался настоящий восторг. — Что случилось? — спросил Михаил Петрович. Софья Васильевна прикрыла за собой дверь и сделала несколько шагов вперёд. — Случилось нечто важное, Михаил Петрович. Даже очень важное. И, смею вас уверить, очень хорошее. Он отложил перо. — Вот как? — Я не могу выразить, до какой степени испытываю восторг. Михаил Петрович нахмурился, но в глазах его уже мелькнуло любопытство. Жену свою он знал хорошо: пустая новость не заставила бы её войти к нему с таким торжественным видом. — Софья, вы меня интригуете. — Имею на это полное право. — Ну, уже говорите. Она, однако, не сразу начала. Подошла к креслу, села, сняла перчатки и только потом посмотрела на мужа так, будто хотела ещё на мгновение продлить удовольствие. — Я сегодня была у одной близкой знакомой, Стрельниковой, — произнесла она. — Там же находилась Мария Петровна Тобольская. Михаил Петрович чуть выпрямился. Фамилия прозвучала не просто светски — весомо. — Тобольская? — Да. Мы виделись с ней не впервые, разумеется, но сегодня она была особенно любезна. — Продолжайте. — Она выбрала удобную минуту, когда мы оказались вдвоём, и попросила меня пройти с ней в малую гостиную. Сначала говорила о самых обыкновенных вещах: о здоровье, о нынешних балах, о том, как утомителен сезон для молодых девушек. Но я сразу поняла, что всё это лишь подступы. Михаил Петрович теперь уже не скрывал внимания. — И к чему же она подступала? Софья Васильевна улыбнулась. — К нашей Наталии. Он медленно положил обе руки на край стола. — К Наталии? — Именно. Пауза вышла короткая, но в ней уже всё изменилось. Софья Васильевна говорила дальше тише, с подчёркнутым спокойствием, но голос её всё равно дрожал от внутреннего торжества: — Мария Петровна сказала мне, что её сын, Николай Семёнович, имеет самые серьёзные намерения по отношению к нашей дочери. Михаил Петрович поднялся. Сделал это почти резко, будто не удержался на месте. Несколько мгновений он стоял молча, глядя на жену, и выражение его лица было таким, каким Софья Васильевна видела его редко: удивление, радость, недоверие и мгновенный расчёт сошлись разом. — Николай Семёнович? — повторил он. — Да. — Тобольский? — Разумеется, Тобольский. О каком ещё Николае Семёновиче я могла бы говорить с таким видом? Он прошёлся по кабинету, остановился у окна, снова обернулся. — И вы уверены, что правильно её поняли? Софья Васильевна слегка приподняла брови. — Михаил Петрович, подобные вещи невозможно понять неправильно, если их произносят так ясно. Она сказала, что Николя уже говорил об этом и с матерью, и с отцом. Родители не против. Более того, Мария Петровна желала узнать, как мы отнеслись бы к подобному предложению и что может сказать сама Наталия. Михаил Петрович снова замолчал. Имя Тобольских значило слишком много. Богатство, положение, связи, уважение двора, блеск, прочность будущего — всё это вставало за одним коротким словом: Николя. Лучший жених сезона, молодой человек, вокруг которого уже который месяц кружили матери и дочери, как вокруг единственного огня в тёмной зале, вдруг сам остановился перед Натальей Неретиной. — Вот так Натали, — произнёс Михаил Петрович, и в голосе его прозвучало изумлённое удовольствие. — Вот так наша девочка. Софья Васильевна не удержалась: — Да-да. Я и сама не смела мечтать о такой партии для нашей дочери. —

ГОРЬКИЙ МЁД 54 — Всё это из-за Александра, — сказала Софья Васильевна. Наталья молчала. — Не отрицай. Я не слепая. Он вскружил тебе голову своим печальным видом, бедностью, этой мнимым благородным несчастьем. Ты вообразила себе роман. — Вы ничего не знаете. — Зато вижу достаточно. Александр Ильич тебе не пара. — А Николя пара? — Да. Во всех отношениях. — Кроме одного. — Любви? — Софья Васильевна с раздражением подняла брови. — Ты слишком много читаешь. Наталья взяла книгу с кресла и спокойно положила её на стол. — Я как раз не читала. — Не играй словами. — Я и не играю. Я говорю: я не выйду за Тобольского. — Выйдешь. — Нет. — Ты обязана подумать не только о себе. — О ком же ещё? — О семье. О своём отце. Обо мне. О будущем. Ты единственная дочь Неретиных. Твой брак — это не только твоё личное чувство. — Значит, моя жизнь принадлежит всем, кроме меня? — Твоя жизнь принадлежит твоему положению. Наталья чуть побледнела, но ответила спокойно: — Тогда я не хочу такого положения. Софья Васильевна смотрела на неё с возрастающим негодованием. — Ты говоришь чудовищные вещи. — Возможно. Но я их думаю. — А я запрещаю тебе думать в таком направлении. — Мысли не подчиняются запретам, маменька. — Зато поступки подчиняются. — Мои — нет, если речь идёт о замужестве. Эта фраза ударила по Софье Васильевне сильнее прежних. — Ты забываешься. — Нет. Я только впервые не соглашаюсь. Некоторое время обе молчали. За окном проехали сани, звон бубенцов быстро приблизился и исчез. В комнате было тепло, но Наталья вдруг почувствовала холод в пальцах. Мать стояла напротив — красивая, властная, рассерженная, уверенная в своей правоте. И всё же Натали ясно поняла: если она уступит сейчас, назад дороги уже не будет. Софья Васильевна заговорила тише: — Послушай меня. Сегодня ты упрямишься. Завтра опомнишься. На балу Николя подойдёт к тебе, ты увидишь, как на вас смотрят, почувствуешь, что значит быть избранной первым женихом Петербурга. Всё станет иначе. — Нет. — Мы закажем новое платье. Светлое, но не слишком девичье. Нужно, чтобы ты выглядела… — Я не поеду к Кручинским. — Поедешь. — Нет, маменька. — Я велю готовить экипаж. — Я не выйду из комнаты. Софья Васильевна подошла ещё ближе. — Наталья Михайловна, вы отдаёте себе отчёт, что говорите? — Да. — Ты готова опозорить нас отказом явиться туда, где тебя ждёт Николай Семёнович? — Меня там ждёте вы, маменька. Николя найдёт с кем танцевать. — Ты жестока. — Нет. Я устала быть послушной там, где мне больно. Софья Васильевна резко вдохнула. — Хорошо. Допустим, в этот раз ты останешься. И что дальше? Ты думаешь, мы откажем Тобольским? Напишем Марии Петровне, что Натали не в настроении? Что она увлеклась бедным кузеном и не желает разумного брака? — Вы можете написать, что я не даю согласия. — Я этого не напишу. — Тогда не пишите ничего. — Ты вынуждаешь меня к мерам, о которых потом пожалеешь. — Я уже жалею, маменька. — О чём? Наталья посмотрела прямо на неё. — Что вы не хотите услышать меня прежде, чем решить мою судьбу. Софья Васильевна отвернулась. На миг ей стало почти больно. Но она тут же подавила это чувство. Слабость сейчас означала бы поражение. — Я поговорю с твоим отцом, — сказала она. — Говорите. — И с Александром Ильичом. Наталья резко вскинула голову. — Не надо. — Вот как. — Он здесь ни при чём. — Тогда почему ты так испугалась? Наталья замолчала. Софья Васильевна горько усмехнулась. — Достаточно. Я поняла больше, чем ты хотела сказать. — Маменька… — Нет. Теперь слушай меня. К Кручинским ты поедешь. Наденешь то платье, которое я выберу. Будешь любезна с Николаем Семёновичем. И прекратишь эти бессмысленные сцены. — Я не поеду. — Натали! — Не поеду, — повторила она уже совсем тихо, но твёрдо. — Хотите запереть меня — запирайте. Хотите сердиться — сердитесь. Но на этот бал я не поеду. Софья Васильевна смотрела на дочь несколько секунд. Потом медленно выпрямилась, словно перед ней стояла не Нат

за Елизаветой Андреевной, если знаю, что не отвечу ей сердцем. — Сердцем, — повторила Мария Григорьевна. Продолжение завтра.

руках, как исчезает пламя свечи от резкого ветра. — Маменька, прошу вас… дышите… Слышите меня? Мария Григорьевна не отвечала. Продолжение завтра.