Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

поезд, дорогу, надежду и оставляет голое поле, дым и крик. Почти совсем стемнело, когда приехал грузовик с солдатами. Фары выхватили из сумерек лица — белые, закопчённые, неподвижные. Дети испуганно зажмурились, кто-то снова заплакал: после самолётов любой мотор казался новой бедой. Солдаты выпрыгнули из кузова быстро, молча. Молодые, пыльные, усталые, но собранные. — Раненые где? — спросил один. — Там! — крикнула воспитательница, голос у неё сорвался. — У насыпи! И вон там ещё девочка! — Погибших отдельно, — сказал другой солдат глухо. — Документы, если есть, собирать. Погибших сносили в одно место. Ольга старалась не смотреть, но взгляд всё равно находил знакомое: девочка, которая ещё утром ехала с куклой без руки; мальчик с родинкой у уха; женщина-воспитательница, которая в вагоне всё повторяла: «Малышей вперёд». Теперь все они лежали рядом, притихшие навсегда. Зою Семёновну тоже понесли. Петя вскочил. — Не трогайте! — закричал он. — Это наша бабушка! Солдат остановился, растерянно посмотрел на Ольгу. — Мальчик… Петя вцепился в рукав Зои Семёновны. — Не надо! Не уносите её! Ольга, плача, обняла его сзади. — Петенька… родной… надо. — Куда? Она не ответила. Петя резко повернулся к ней. — Куда её? Ольга с трудом произнесла: — Хоронить. Маша закричала так, что у солдата дрогнуло лицо. — Не надо! Не надо в землю! Бабушка Зоя боится одна! Солдат отвернулся. Другой, постарше, снял пилотку, подошёл к детям и сказал тихо: — Она не одна будет. Там все вместе. Мы аккуратно. Честное слово. Петя смотрел на него пустыми глазами. — Она нас довезти должна была. — Теперь ты за старшего, — сказал солдат. — Ты же мужик? Петя не ответил. Только сжал кулаки. Погибших похоронили неподалёку, в большой общей яме, которую выкопали солдаты и несколько уцелевших мужчин. Земля была сухая, тяжёлая, лопаты стучали глухо. Никто не говорил речей. Только женщины плакали, дети всхлипывали, а над полем стоял дым от разбитого состава. Ольга стояла с детьми в стороне. Маша спрятала лицо. Петя смотрел прямо, не моргая. Он будто заставлял себя видеть всё до конца. Когда яму засыпали, он вдруг прошептал: — Маме надо сказать. Ольга вздрогнула. Лёля. Как сказать Лёле? Как написать: «Твоя мать погибла, спасая твоих детей»? Как передать эту правду через войну, через дороги, через дым, через всё, что ещё ждало их впереди? — Скажем, — ответила Ольга. — Обязательно скажем. Раненых детей увезли раньше. Их грузили в другую машину, укладывали на солому, на плащи, на уцелевшие матрасы. Кто-то стонал, кто-то молчал с широко открытыми глазами. Одна девочка всё время просила: — Не трогайте руку… не трогайте… Машина ушла в сторону ближайшего населённого пункта, где, как сказали, был фельдшерский пункт и школа, приспособленная под приём раненых. А остальные остались в поле. У разбитого поезда развели костёр. Из уцелевших вагонов и обломков вытащили всё, что ещё могло пригодиться: обгоревшие матрасы, одеяла с прожжёнными краями, узлы, жестяные кружки, несколько мешков сухарей, чудом не испорченных. Детей укладывали группами, ближе к огню, потому что ночь опускалась холодная, несмотря на летний день. Детей стало меньше. Ирина Павловна, назначенная старшей, сидела у костра с тетрадью на коленях. Лицо у неё было чёрное от копоти, на рукаве кровь — чужая или своя, она, кажется, уже не знала. — Смирнова Лида? — хрипло звала она. — Здесь, — отвечал кто-то. — Кузнецов Серёжа? Молчание. — Кузнецов Серёжа? — Его увезли, — тихо сказала нянечка. — Раненого. Ирина Павловна ставила крестик. Ольга слушала эти переклички и чувствовала, как внутри всё холодеет. Каждая фамилия была ребёнком. Каждое молчание — провалом. — Миронов Пётр? Петя вздрогнул. — Здесь. — Миронова Мария? Маша, лежавшая у Ольги под боком, всхлипнула. — Здесь она, — ответила Ольга. Ольга прижала Марусю крепче и впервые за этот вечер почти беззвучно прошептала: — Спасибо тебе, Господи. Она благодарила. Потому, что её четверо были живы. Продолжение читайте завтра в 09-00

вишься? Ольга посмотрела на детей — на Ваню, Марусю, Петю, Машу, на Зою Семёновну рядом. Потом медленно кивнула. — Справлюсь. Петя подошёл к Лёле. — Я буду смотреть за Машей. Она провела рукой по его волосам. — Я знаю, мой хороший. — А папа найдёт нас? — Найдёт. — Ты ему напиши, где мы. —Обязательно напишу. Он кивнул, но в глазах у него было столько взрослой тревоги, что Лёля едва выдержала. Она поцеловала Петю в лоб, Машу — в мокрые щёки, обняла Зою Семёновну, Ольгу, погладила Ваню по голове, поправила платьице на Марусе. Потом отступила на шаг. Маша снова потянулась к ней: — Мамочка… Лёля резко отвернулась, потому что ещё секунда — и она не уйдёт. А уйти было надо. В эвакуационном пункте её ждали дети. Там тоже кто-то плакал, звал, горел в жару, терялся в списках. Она и так отсутствовала долго. Она шла через вокзальную толпу, а Машин плач ещё долго резал ей спину: — Мама! Мама-а-а! Лёля не обернулась. Если бы обернулась — вернулась бы. А она должна была идти дальше. Продолжение читайте завтра.

ра у тебя спину прихватило. — Спину у меня всегда прихватывает, — ответил он. — Это так она со мной здоровается. Николай посмотрел на мать. — Маманя, не переживай. Я не дам ему геройствовать. Фрол возмутился: — Это кто кому не даст? Ты ещё мальчишкой под стол ходил, когда я лес валил. — Вот и проверим, кто теперь лучше валит. Фрол прищурился. — Смотри, не пожалей. Евдокия всплеснула руками: — Они ещё соревноваться вздумали! В лес идут, как на ярмарку. Ольга вышла с Марусей на руках, тихо сказала: — Осторожнее там. Николай подошёл, поцеловал её в висок. — Не переживай, не впервой. Петя, услышав сборы, тоже выскочил на крыльцо. — Я с вами. — Нет, — сразу сказал Николай. — Почему? —Готовить дрова - дело взрослое. — Я могу. Фрол неожиданно смягчил голос: — Подрастёшь — пойдёшь. Сейчас у тебя другая служба. — Какая? Старик кивнул на дом, где Маша ещё спала, а Ваня мог в любую минуту проснуться и начать искать всех сразу. —Быть за главного, пока нас нет. Петя принял это серьёзно. — Хорошо. Фрол хлопнул его по плечу. — Вот и ладно. Когда Николай с отцом вышли за калитку, Евдокия провожала их взглядом. Стояла, прижав ладонь к груди, и смотрела, как они идут рядом: муж и сын. Фрол — ещё крепкий, но уже согнутый годами, с осторожной походкой человека, который привык скрывать боль. Николай — высокий, сильный, с пилой на плече, уверенно ступающий по дороге. Евдокия была на седьмом небе от счастья. Именно заготовка дров была самым тяжелым делом. Фрол годами тянул его один. Ходил на делянку, пилил, рубил, таскал, складывал. Возвращался с серым лицом, молчал, ночью ворочался от боли в спине, а утром опять вставал. Теперь рядом с ним шёл Николай. Евдокия вытерла глаза краем платка. Ольга подошла к ней. — Маманя, что ты? — Да ничего, доченька. Радуюсь. — Плачет она, когда радуется, — буркнул с крыльца Петя по-взрослому. Евдокия обернулась: — Ишь какой умный. — Я не умный, я видел. Ольга улыбнулась. Евдокия посмотрела на него с нежностью. — Умный. Все вы у меня умные. Только бы жизнь вас берегла. Петя не понял тяжести этих слов. Он уже смотрел, как Маша сонная выходит на крыльцо. — А где все? — Дед с Николаем пошли в лес, — сказал Петя. — Без меня? — Ты бы всю делянку заболтала. — Я бы помогала! — Чем? — Руководила. Евдокия с Ольгой расхохотались. Продолжение читайте в 13-00

— Близко. Катя криво усмехнулась: — А нам всё говорят: без паники. — Паника никого не спасает, — сказала Полина резко.  Лёля подошла к Поле ближе. — Поль, я не знаю, когда смогу снова увидеться. Пришла попрощаться. — Наверное, надолго. — Не знаю. Сейчас уже ничего не знаешь. Сказали — дальше. Там снова пункт. Детей надо будет принимать, размещать. Всё сначала. Полина медленно кивнула. — Правильно. В голосе её было что-то слишком спокойное. Лёля всмотрелась внимательнее. — А у вас? Полина и Катя переглянулись. Катя первая сказала: — Наш госпиталь тоже готовят к отправке. — Слава Богу, — выдохнула Лёля. — Значит, вы тоже уедете. Полина отвернулась к окну. — Я не поеду. Лёля не сразу поняла. — Что значит — не поедешь? — Значит, не поеду с госпиталем в тыл. — Полина. Та повернулась. В лице её уже стояло то самое выражение, которое Лёля хорошо знала по Кондрату: каменное, упрямое, закрытое для уговоров. — Я скоро оканчиваю курсы и останусь ближе к фронту. — Зачем? — Работать. — Ты и так работаешь. — Я хочу на передовую. Лёля смотрела на неё, и внутри у неё поднимался гнев — не злой, а отчаянный, материнский. — Ты понимаешь, что говоришь? — Понимаю. — Не понимаешь. — Лёля, не начинай. — Начну. Ещё как начну. Ты девчонка совсем. Полина горько усмехнулась. — Девчонка? Мне уже столько пришлось увидеть, что девчонкой я себя давно не чувствую. — Это не значит, что надо самой лезть под пули. — А кто должен? Другие? — Ты нужна в госпитале! — Госпиталь уедет. А раненые будут там, где бой. Катя тихо добавила: — Мы вместе решили. Лёля резко повернулась к ней: — И ты тоже? Катя вздёрнула подбородок. — Я тоже. — Две умницы нашлись. — Лёля, — сказала Полина тише, — не ругай Катю. Это моё решение. — Конечно твоё. Мироновское. У вас у всех одно и то же: если в голову вошло, уже не вытащишь. Полина вдруг улыбнулась краем губ. — Значит, я всё-таки в родню. — В самую тяжёлую её часть. — В Кондрата? Лёля резко замолчала. Имя мужа будто ударило по воздуху. Полина сразу поняла, что задела больное. — Прости. Продолжение читайте завтра.

ие. Кондрат с детства был жёсткий, упорный, не такой, как Николай. Если Николай жалел всем сердцем, то Кондрат умел решать. Умел пробиваться, узнавать, требовать, делать невозможное. Евдокии казалось: приедет он — и хоть что-то станет понятнее. ПРодолжение читайте завтра.

где? Там? Далеко? Или уже здесь? Это значит, Николая заберут? Кондрата? Всех мужчин? Это значит, дети останутся? Это значит, опять дороги, страх, казённые бумаги, больницы, смерти? Она прижимала Марусю, гладила Ваню по голове и смотрела на улицу, где люди шли к сельсовету. Когда Николай вошёл во двор, Ольга поднялась. — Коля… В этом одном слове было всё. Он подошёл и обнял её свободной рукой, другой всё ещё поддерживая мать. — Я здесь. — Что будет? — Не знаю. И это было страшнее всего: Николай, который всегда старался найти ответ, сейчас сказал правду. Евдокия, увидев детей, будто очнулась. Подошла к Пете, обняла его, потом Машу, потом Ваню, потом склонилась к Марусе. — Малые мои… Господи, малые… Маша заплакала уже по-настоящему. — Бабушка, война нас заберёт? Евдокия прижала её к себе. — Нет, милая. Нет. Но голос её дрожал так, что Маша заплакала сильнее. Фрол поставил пилу к стене. Долго стоял, глядя на неё. Потом медленно сел на лавку у крыльца. — В сельсовет надо, — сказал он. Николай кивнул. — Пойду узнаю. Ольга резко схватила его за рукав. — Сейчас? — Надо. — Коля… Он накрыл её руку своей. — Я только узнаю. Вернусь. Петя вдруг шагнул к нему. — Я с тобой. — Нет. — Я большой. — Петя, нет. Мальчик сжал губы, но не спорил. Только спросил: — Папу тоже заберут? Николай посмотрел на него и не смог солгать сразу. — Не знаю, Петя. Ольга закрыла глаза. Николай присел перед детьми. — Слушайте меня. Пока никто никуда не ушёл. Понимаете? Пока надо быть дома, помогать бабушке, слушаться. Не бегать по деревне. Не пугать малых. Петя, ты старший. Петя побледнел, но кивнул. — Понял. — Маша, ты тоже. — Я поняла, — прошептала она. Николай поднялся. Ольга смотрела на него так, будто он уже уходил не к сельсовету, а куда-то гораздо дальше. Он тихо сказал: — Я скоро. И пошёл. Деревня уже не была прежней. Та же улица. Те же избы. То же солнце. Те же огороды, колодец, пыль, куры, заборы. Но всё переменилось. Слово «война» легло на крыши, на траву, на лица людей. Оно сделало детей тише, женщин старше, мужчин суровее. Оно вошло в каждый дом раньше повесток, раньше приказов, раньше похоронок. Ольга осталась на крыльце. Вокруг неё жались дети. Маруся постепенно затихала. Ваня уткнулся лицом в её колени. Маша прижалась к Евдокии. Петя стоял у столба, прямой и бледный, глядя на дорогу, по которой ушёл Николай и Фрол. Ольга сидела оглушённая. Она всё ещё не понимала, что делать. Полить огурцы? Успокоить детей? Бежать за Николаем? Писать Лёле? Кондрату? Собирать вещи? Ждать? Мир, который ещё утром был полон маленьких дел — воды, огурцов, детского сна, качелей, лесной делянки, — вдруг раскололся. В эту трещину вошла война. И совсем скоро заполнила всё пространство. Продолжение читайте завтра в 09-00

га улыбалась. — Я отдохну, маманя.  Мне хочется тебе помочь. И помогала. Но что бы она ни делала, никогда не выпускала из виду Петю. Сердце уже не сжималось так больно, как раньше. Не было того чувства потери, когда она просыпалась по ночам в Перми и ей казалось, будто у неё вырвали ребёнка прямо из рук. Жизнь шла дальше. У неё были Николай, Маруся, Ванечка, работа, дом, семья. Она видела: Петя любим, согрет, ничем не обделён. Лёля относилась к нему с такой нежностью, с такой материнской заботой, что у Ольги не могло быть ни ревности, ни обиды. Но всё равно… В  душе Петя навсегда остался её ребёнком. Тем крошечным, синим, больным мальчиком, которого она когда-то вынесла из тюремной камеры, прижимая к груди. Тем младенцем, которого ночами грела своим телом, боясь, что он перестанет дышать. Тем малышом, которого она кормила, носила на руках. И любовь эта никуда не исчезла. Она просто стала тише. Глубже. Спокойнее. Ольга, отдыхавшая на ступеньках крыльца, наблюдала за игравшими детьми.  Маша с Ваней носились по двору, споря, чей прутик лучше, а Петя помогал Фролу складывать доски у сарая. Ольга невольно им залюбовалась. Петя вырос. Вытянулся. И всё равно в том, как он морщил лоб, как поправлял волосы ладонью, как серьёзно слушал деда, вдруг проступал тот маленький мальчик, которого она когда-то укладывала спать. — Петя! — позвала она. Он сразу обернулся. — Что? — Иди сюда на минутку. Он подошёл быстро, слегка удивлённый. — Чего, тёть Оль? Она улыбнулась. Притянула мальчика к себе. Прижала крепко, уткнулась губами в его макушку, пахнущую солнцем, пылью и деревом. Петя сперва растерялся. — Ну тёть Оль… — Что? — Я уже большой. — Для меня нет. Он тихо усмехнулся, но не вырывался. Ольга гладила его по волосам медленно, задумчиво. — Хороший ты у нас, Петенька, — тихо сказала она. — Да чего сразу хороший? — Потому что хороший. Он смутился, отвёл глаза. Маша тут же подскочила: — А я? Ольга засмеялась сквозь внезапно подступившую нежность. — И ты хорошая. — Тогда и меня обними! — Иди сюда. Маша прижалась крепко. Ваня, увидев это, остановился в стороне, настороженно глядя. Ольга сразу заметила. — Ванечка, иди к нам. Он помедлил секунду, потом подошёл. Ольга обняла и его тоже. Так они и стояли посреди двора — трое детей, разные, шумные, родные, которых она обнимала. И сердце у Ольги в этот момент было наполнено счастьем и нежностью. Однажды вечером Николай увидел, как жена сидит на крыльце, а Петя лежит головой у неё на коленях и что-то рассказывает про деревенских мальчишек, с которыми успел познакомиться. Ольга слушала, улыбалась и перебирала его волосы. Николай остановился у двери. Смотрел долго. Потом тихо подошёл и сел рядом. Петя, не прерывая рассказа, подвинулся, освобождая ему место, будто так и должно было быть. Николай обнял Ольгу за плечи. Она подняла на него глаза. Взгляд у неё был светлый-светлый. — Что? — спросила она тихо. Он покачал головой. — Ничего. Он всё понимал. Понимал, что часть Ольгиного сердца навсегда останется у этого мальчика. И не ревновал. Потому что сам любил Петю. Потому что видел, через что прошла Ольга рядом с этим ребёнком. Потому что жизнь иногда связывает людей крепче крови — страхом, спасением, бессонными ночами и любовью, отданной без остатка. Петя вдруг замолчал и сонно потёр глаза. — Спать хочешь? — спросила Ольга. — Немножко. — Иди, ложись. — Спокойной ночи. Петя убежал в избу. Ольга смотрела ему вслед, пока он не скрылся за дверью. Николай тихо взял её руку. — Любишь его? Она не удивилась вопросу. — Очень. — Знаю. Ольга прислонилась головой к его плечу. Вечер был тёплый. В доме спали дети. Где-то далеко за деревней шумел лес. И Ольга вдруг подумала, что сердце человеческое — удивительная вещь. В нём может хватить любви сразу на многих. И чем больше любишь — тем больше её становится. ** В воскресенье Фрол и Николай поднялись с зорькой. Евдокия ещё с вечера сложила им хлеб, лук, кусок сала, огурцы в чистую тряпицу. Утром поставила на стол горячую кашу. — Может, не сегодня? — спросила она Фрола. — Вче

ости. И этого ей хватило бы. Больше ничего. Но её не звали. Кондрата не было. Митька забегал в начале июля. Он был осунувшийся, в заводской пыли, с красными от бессонницы глазами. Сел на край скамьи в больничном садике и виновато сказал: — Маринка, я теперь редко буду. Она насторожилась. — Почему? — В цехах почти круглые сутки. Завод работает без передыху. То ночная, то дневная, то вообще не поймёшь какая. Людей не хватает. Молодых забирают. — Тебя заберут? — Не знаю. — Митенька. —Ты не переживай. О себе думай. Постарайся выжить, вас ведь тоже должны эвакуировать. Марина долго смотрела на него. Потом положила свою худую руку поверх его ладони. — Ты не бойся. Со мной все будет хорошо. Мне ведь не воевать. Он невесело усмехнулся. В другой раз он пришёл совсем поздно. — Завод эвакуируют. Марина приподнялась. — Куда? —Дальше. В тыл. Ближе к Уралу. Оборудование снимают. Цеха разбирают. Документы готовят. Может, и нас с заводом отправят. А может, на фронт. В общежитии уже половины ребят нет. — Ушли? — Увезли. Кто по повестке, кто добровольно. Он помолчал. — Вас больница тоже должна эвакуировать. Марина кивнула. — Говорят. Всё уходило. Люди, дети, заводы, больницы. Город словно разбирали по частям и отправляли в неизвестность. А она лежала здесь, на больничной койке, как ненужная вещь, которую тоже скоро погрузят куда-нибудь, лишь бы не оставлять. Только сердце её рвалось не в тыл. Не дальше отсюда. А к Верхнему Логу. К земле, где всё началось. Продолжение читайте завтра в 09-00

хать. Зоя Семёновна кивала, но плакала. Маша не отпускала Лёлю. — Я не поеду без тебя. — Поедешь, моя хорошая. — Нет! — Машенька, послушай. Ты едешь с бабушкой, с тётей Олей, с Петей. Я напишу. Я приеду, как только смогу. — Ты обещаешь? — Обещаю. — А папа? — Папа найдёт вас. Мы оба найдём. Петя стоял рядом и уже не скрывал слёз. Они текли молча, по-взрослому, и от этого Лёле было ещё больнее. — Петя, — сказала она. — Ты не обязан быть всё время большим. Он всхлипнул. — Я буду. — Ты можешь плакать. Он мотнул головой. — Потом. — Береги Машу. — Буду. — Но и себя береги. Слышишь? Себя тоже. Он кивнул, потом вдруг обнял её так крепко, как давно не обнимал. — Мам, приезжай. — Приеду. — И папу найди. Лёля закрыла глаза. — Найду. Она поцеловала его в висок, в лоб, в волосы — быстро, жадно, будто пыталась нацеловать на всю дорогу. Потом Машу. Потом Ваню, который тихо плакал и ничего не понимал. Потом Марусю, горячую, измученную, уже охрипшую от крика. Ольга обняла Лёлю. — Я их довезу. —Ты уж постарайся. — А ты береги себя. Лёля коротко, почти зло усмехнулась сквозь слёзы: — Все мне это говорят. — Потому что надо. Поезд дёрнулся. — По вагонам! — крикнули снаружи.  Ольга сделала шаг к двери. Маша закричала, но Ольга прижала её к себе. — Машенька, тише. Мама рядом. Смотри, она машет. Поезд тронулся. Продолжение читайте завтра.

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 3 Солнце поднималось над Верхним Логом. По деревне тянулись утренние звуки: мычали коровы, скрипела чья-то телега, у колодца звенело ведро. Далеко за огородами начинался лес — тёмный, прохладный, с выделенной делянкой, где сегодня будут петь пилы, падать деревья и где Фрол, может быть, впервые за долгое время почувствует: тяжёлая работа больше не лежит на нём одном. А в доме снова начинался день. С кашей в большом чугунке. С Марусиным плачем. С Машиными вопросами. С Ольгиной стиркой, хлопотами Евдокии и радостной усталостью большого, шумного, живого семейного лета. В обед Евдокия завязала узел с едой, поправила платок и долго стояла у печи, проверяя, всё ли положила. Хлеб, сало лук, соль, две деревянные ложки, квас в бутылке. В чугунке, укутанном старым полотенцем, ещё держала тепло густая похлёбка. — Маманя, может, я отнесу? — спросила Ольга, гладя по голове Ваню. — Ты сиди, доченька. У тебя малых полный двор. Да и ходить по деревне тебе не надо. Хотя ты уже давно не та, но вдруг кто признает. А мне пройтись не грех. Заодно гляну, как там мои лесорубы управляются. — Далеко же. — Не впервой. Евдокия  шла  быстро, привычно, хотя ноша тянула руку. Дорога к лесу была сухая, пыльная. По обочинам цвела жёлтая сурепка, в траве стрекотали кузнечики, над полем стоял плотный летний зной. Воздух дрожал, будто над землёй висела невидимая печь. Фрол с Николаем планировали пробыть в лесу целый день. Николай был настроен решительно. Рассуждал по - хозяйски: — Раз уж дали делянку, надо пилить. Со дня на день  сенокос начнётся — некогда будет.   — Ты смотри, не надорвись в первый же день, - буркнул Фрол, понимая, насколько тяжелая их ждет работа. — Ольга уложила Марусю и Ванечку спать. Маруся долго капризничала, теребила Ольгин палец, тёрлась щекой о подушку, пока наконец не задремала, тихонько причмокивая губами. Ваня уснул быстрее — прямо после обеда, уткнувшись носом в край одеяла. Ольга вышла на крыльцо. Во дворе Петя качал Машу  на качелях, которые Фрол соорудил между двумя крепкими столбами. Верёвки поскрипывали, доска взлетала вверх, и Маша каждый раз вскрикивала, бурно проявляя  радость. — Выше! Петь, выше! — Упадёшь. — Не упаду! — Если упадёшь, мне попадёт. — Не попадёт! — Тебе легко говорить. Он всё равно толкал её чуть сильнее. Маша взлетала, платьице её раздувалось, косички подпрыгивали, лицо сияло. — Ещё! Ещё! Ольга постояла, посмотрела на детей и пошла в огород. Грядки с луком совсем заросли травой и Ольга взялась за прополку.   Деревня затихла в обеденном мареве. В такое время даже собаки ленились лаять. Куры прятались в тени забора. Недалеко на завалинке сидели две старушки, грелись на солнышке, сложив на коленях узловатые руки, которые когда-то не знали устали, а сейчас ослабли, дрожали и потеряли всякую прыть. От монотонной работы Ольга задумалась и даже  не поняла, когда тишина изменилась. Сначала ей показалось, что это просто лошадь скачет по дороге. Стук копыт был слишком резкий. Неровный. Будто конь не бежал, а летел, захлёбываясь пылью. Потом послышался крик. Ольга прислушалась, поднялась. Крики повторились. «Что-то с детьми», - пронзила мысль и заставила поспешить к дому. Всадник ворвался в деревню на взмыленной лошади, не сбавляя хода. Пыль летела из-под копыт, рубаха на нём была распахнута. Он доскакал до первых домов и крикнул бабам у завалинки: — Война! Слово ударило. Отлетело. Опять ударило. Ольга стояла растерянная, ничего не понимала. Война? Какая война? Здесь же солнце. Грядки. Дети на качелях. Спящие малыши в избе. Похлёбка, которую Евдокия несёт мужикам в лес. Пыльная дорога. Ржаное поле за деревней. Коровы в тени. Как может быть война? Бабы тоже не сразу поняли. — Что ты мелешь? — Какая война? Всадник не остановился. Он скакал дальше по деревне, и голос его рвался у каждого двора: — Война! Немец напал! Война-а-а! Слово пошло по улице, как огонь по сухой соломе. Люди выбегали из домо