Аналитика каналаMaxНаписано жизнью

Сельская знахарка вытащила замерзающую незнакомку. Но когда она разжала её пальцы и увидела, что та сжимала, то потеряла дар речи… Метель завывала за окнами так, будто сама зима решила стереть с лица земли и лес, и дорогу, и одинокую деревеньку Калиновку. Снежные вихри кружили в темноте, срывались с крыш, били в ставни, и казалось, что мир за пределами избы превратился в сплошную белую стену. Марфа Остаповна Кулакова возвращалась домой от сельской лавки, куда ходила за солью и спичками. Старое пальто с капюшоном, подшитое не раз, уже промокло от колючего снега, а валенки тонули в глубоких заносах. Женщина спешила, придерживая одной рукой капюшон, а другой — поводок старой дворняги по кличке Жучка. Собака, обычно лениво трусившая рядом, в этот раз вела себя странно. Она то и дело останавливалась, нюхала воздух, поднимала морду и скулила, оглядываясь на хозяйку. — Да что с тобой, дуреха? — ворчала Марфа Остаповна, но Жучка не унималась. У самого края деревни, возле старой раскидистой липы, которую местные называли «проклятой» из-за ударившей в неё молнии много лет назад, собака вдруг рванулась вперёд с такой силой, что поводок выскользнул из варежки. Жучка прыгнула в высокий сугроб и принялась яростно разгребать лапами снег, отчаянно взлаивая. — Жучка! Ко мне! Стой, окаянная! — крикнула Марфа, но пёс не слушался. Старуха, кряхтя, подошла ближе, наклонилась, пытаясь разглядеть, что там в снегу. Ей показалось, что под настом что-то темнеет — не то тряпка, не то коряга. Но собака лаяла так, словно звала на помощь. Марфа сняла варежку, протянула руку и осторожно коснулась того, что лежало под снегом. Пальцы наткнулись на мокрую, ледяную ткань. Она сгребла снег в сторону и увидела спутанные тёмные волосы, а затем — белое, как полотно, женское лицо с заиндевевшими ресницами. Сердце у старухи ухнуло вниз. — Господи Иисусе, — прошептала она, крестясь дрожащей рукой. Девушка не шевелилась. Совсем молоденькая, на вид лет двадцать с небольшим. Одета легко — тонкий пуховик, тёмные джинсы, на ногах кроссовки, совсем не для такой погоды. Одна рука была прижата к груди, а вторая безвольно откинута в сторону. Марфа Остаповна сдёрнула вторую варежку, прижала два пальца к шее незнакомки. Сначала ничего. Потом — едва уловимая дрожь. Жила билась слабо, с перебоями, но билась. — Жива, милая, жива, — выдохнула старуха. Не раздумывая больше ни секунды, она схватила девушку под мышки и потянула на себя. Та оказалась неожиданно тяжёлой, но Марфа, привыкшая к крестьянской работе, собрала все силы. Она подхватила незнакомку, перевалила её через плечо, как мешок с картошкой, и, шатаясь под порывами ветра, побрела к своему дому, до которого было шагов двести. Жучка бежала впереди, прокладывая дорогу. Изба Марфы Остаповны стояла на отшибе — старая, но крепкая, срубленная ещё её покойным мужем Григорием. Во дворе — покосившийся забор, заваленный снегом сарай, да колодец с обледенелым воротом. Хозяйка толкнула плечом калитку, протащила девушку через двор, с трудом поднялась на крыльцо и ввалилась в сени. В доме было тепло. Печка, которую Марфа топила с утра, ещё дышала жаром. Старуха уложила спасённую на старый диван в горнице, укрыла шерстяным одеялом, подложила под голову подушку. Затем быстро стянула с девушки мокрую куртку и кроссовки, укутала её ноги в сухую простыню и принялась растирать ледяные ступни. — Да что ж ты делала в такую погоду на улице, душа моя? — бормотала она, чувствуя, как руки не слушаются от волнения. — Кто ж тебя одну в метель отпустил? Девушка не отвечала. Глаза её были закрыты, губы посинели, а дыхание было едва слышным. Марфа Остаповна поставила на плиту чайник, достала из шкафа чистую ночную рубашку, попыталась переодеть гостью, но та вдруг застонала и крепче прижала правую руку к груди.

— Моему сыну джип нужнее, а ты бесплодная уродка! — золовка вырвала мои ключи при гостях. Вскоре её сыночек плакал в наручниках за угон. — А ключики от твоего танка я уже Дениске в карман положила, Мариночка, так что можешь даже не дёргаться, — Елена бросила на праздничную скатерть пустую салатницу из чешского хрусталя и громко хрустнула костяшками пальцев. Я замерла с горячим блюдом в руках. От запечённой форели поднимался густой пар, пахло розмарином и лимоном. Напротив, за раздвижным дубовым столом, сидели гости: двоюродная тётка мужа с золотыми зубами, соседи по посёлку и свёкор. — Положи ключи на консоль у зеркала, — сказала я негромко. — Там, где взяла. — Ой, поглядите на неё! — Елена театрально взмахнула руками, обращаясь сразу ко всем присутствующим. — Царица морская голос подала! Слышал, отец? Она мне указывать вздумала в доме собственного мужа! Сергей Иванович судорожно сжал вилку и принялся сосредоточенно разглядывать кружок варёной моркови на своей тарелке. Его седые брови сошлись на переносице, но взгляда он так и не поднял. — Лена, ключи от машины лежат на тумбочке не для того, чтобы их таскали без спроса, — я поставила рыбу на деревянную подставку. Пальцы мелко подрагивали, но голос звучал ровно. — Повторяю один раз. Достань из куртки Дениса брелок. Двадцатилетний Денис, сидевший на углу стола в мятой толстовке с капюшоном, даже ухом не повёл. Он лениво ковырял зубочисткой в десне, глядя в экран дешёвого смартфона с разбитым защитным стеклом. — А с какой стати мой сын должен позориться перед пацанами на ржавой маршрутке? — Елена повысила голос, ввинчивая в каждое слово визгливые истеричные нотки. — Ты на этой махине только свой зад в клинику возишь! Три километра туда, три обратно! А Дениске на собеседование в город ехать надо! Ему статус нужен, солидность! Ему двадцать лет исполняется, парень жизни не видел! — На какое собеседование? — я посмотрела прямо на племянника. — Ты же со второго курса техникума вылетел прошлой зимой. Три месяца на диване лежишь. — Ты рот-то свой прикуси! — взвилась золовка, прижимая ладони к впалой груди. — Люди добрые, вы слышите, как она с сиротой разговаривает? Да если бы Андрюша здесь был, он бы сам Денису ключи отдал! Родному племяннику! Кровь не водица! Но Андрюшенька на северах здоровье гробит, мерзлоту ковыряет, а эта фифа тут на широкую ногу гуляет, машинки за шесть миллионов покупает и нос воротит! — Эту машину я купила на деньги со своего расчётного счёта, — напомнила я, садясь на краешек стула. — Андрей к моим клиникам отношения не имеет. Он сам просил меня не давать вам больше ни копейки. Тётка мужа неловко закашлялась в кулак, отодвигая тарелку. Соседи переглянулись и синхронно потянулись за минералкой. — Ты глянь, как запела! — Елена прищурилась, облокотившись о стол обеими руками. На запястье у неё тускло блестел тонкий золотой браслет, который я три месяца назад выкупала из ломбарда за сорок тысяч рублей. — Твои деньги? А клинику тебе кто помогал раскручивать? Мой брат спину гнул, кредиты на себя брал! — Кредиты на оборудование брала я под залог своего диплома и коммерческой недвижимости, — отрезала я. — Сергей Иванович, скажите вашей дочери, чтобы вернула ключи. Свёкор медленно отложил приборы. Его сухое, морщинистое лицо потемнело. Он тяжело потянул носом, словно в комнате резко кончился кислород, перевёл взгляд с настенных часов на графин с морсом и выдавил: — Дак это… Мариночка. Чего при людях-то ссориться? Денис парень аккуратный. Съездит до центра, вернётся к вечеру. Бензин у тебя всё равно казённый, спишешь. — Машина не казённая, — сказала я. — И за руль Денис не сядет. Денис наконец оторвался от экрана, выплюнул обломок зубочистки прямо на салфетку и осклабился: — Да ладно тебе, тёть Марин. Чё ты жмёшься? Я только до автомойки с пацанами долечу, фотки сделаю и назад. Брелок у меня. Вон, зуб твой серебряный звенит в кармане, прикольный. Продолжение👇🏻

Оставила сына... Жила у нас Люда. Женщина работящая, двужильная, можно сказать. Муж ее, Степан, лет тридцать назад собрал свои пожитки в старый чемодан да и ушел к другой бабе в соседнее село. Ох, как она выла тогда, милые мои... Сядет на крыльцо, обхватит колени руками, а слезы так и катятся по щекам, прямо на выцветший подол ситцевого халата. Но горевать долго в деревне некогда - скотина мычит, огород травой зарастает, а главное - две дочки на лавке сидят, глазенками хлопают. Старшая, Верочка, в отца пошла - тихая, незаметная, как серая мышка. Лицом, не в обиду будь сказано, простовата была. Бывало, зайду к ним, а Вера сидит у окошка над швейной машинкой склонится и молчит всё. Односельчане на нее смотрели да вздыхали: «Ох, несладко девке придется, кто ж на такую позарится...» И ведь сама Вера в это поверила. Как школу закончила, пошла на нашу зареченскую почту работать. Там в бумагах с головой и зарылась. Пахло от нее всегда по-особому, почтовому - краской от районных газет, да новенькими конвертами. Ребята деревенские на танцы в клуб бегут, магнитофонна всю улицу заливается, а Вера вечером калитку на щеколду запрет, и сидит у печки с книжкой. Душа у нее была - чистый колодец, да только никто в тот колодец заглянуть не трудился. А вот младшая, Наташка... Батюшки, ну до чего хороша уродилась! Глаза - как небо июльское, идет по улице - словно лебедь плывет. Только вот ветер у нее в голове гулял. Как аттестат получила, так упорхнула в районный центр. Домой приезжала редко, всё больше на попутках с дальнобойщиками. Выйдет у сельпо на каблучках высоченных, курточка на ней кожаная, приталенная, модная. Волосы русые по плечам рассыпаны, на солнце блестят, а губы красной помадой накрашены. Откуда деньги на наряды брала - не рассказывала, только смеялась звонко да матери тысячу-другую на стол кидала. Люда те деньги брала, руки об фартук вытирая, а сама глаза прятала. Материнское сердце, оно ведь всё чует, да сказать боится. И вот, знаете, как бывает... Прошло года четыре. Стою я как-то у окна, герань поливаю на подоконнике. Смотрю - пылит по дороге рейсовый ПАЗик. Остановился, а из него Наташка наша спускается. Только не лебедь уже. Лицо осунувшееся, под глазами тени темные, а под плащом - живот выпирает. Вернулась, значит, красавица. Деревня, она ведь как улей, враз загудела. Кто отец? Где он? А Наташка молчит, только губы кусает. Люда тогда постарела за одну ночь, всё корвалол у меня просила. Но тут, на удивление всем, посватался к Наталье наш тракторист, Витя. Парень он был хороший: спокойный, работящий.Он по Наташке еще со школы сох. Как узнал, что вернулась, пришел к Люде в дом. Встал у порога, руки свои рабочие, не зная куда деть, просто в карманы сунул, откашлялся тяжело, чтобы голос не дрогнул, и говорит басом:

Свекровь хотела сгубить беременную невестку, но погубила свою жизнь Всякий раз, когда Алексей пытался заговорить о предстоящей свадьбе с Дашей, лицо Елены Васильевны каменело. Одно упоминание этой девушки действовало на нее раздражающе, и любые попытки сына отстоять свои чувства пресекались холодным, безапелляционным тоном. Елена Васильевна была твердо убеждена, что выбор сына — роковая ошибка. Даша казалась ей блеклой, ничем не примечательной девицей из слишком простой семьи, которая непременно потянет Алексея на дно. На деле же избранница сына отличалась кротким нравом, миловидностью и искренней добротой, а ее родители славились в округе исключительным трудолюбием и порядочностью. Однако для прагматичной матери эти качества не имели никакого веса. В ее далеко идущих планах место невестки давно было закреплено за Оксаной — дочерью местного председателя. — Послушай моего совета, сынок, не строй иллюзий, — строго отчитывала она Алексея, всем своим видом демонстрируя житейскую мудрость. — Уж я-то знаю толк в людях и вижу, где тебя ждет благополучие, а где — беспросветная нужда. — Матушка, пойми ты наконец! Свет мне без нее не мил! — с отчаянием в голосе сопротивлялся Алексей. — Зачем ты мне эту Оксану сватаешь? Что в ней особенного? — А ты пошевели мозгами! — тут же парировала Елена Васильевна. — Ее отец тут главный. Войдешь в такую семью — сразу выбьешься в люди, высокую должность получишь. Или мечтаешь до старости баранку крутить и грязь глотать? — Не нужны мне никакие должности, если рядом Даши не будет. Она для меня всё, — тихо отвечал он, спрятав лицо в ладонях. — Подумать только, какие нежности! — возмущалась мать, всплескивая руками. — Когда нас твой отец бросил на произвол судьбы, мне было не до сантиментов! Я все здоровье положила, чтобы поставить тебя на ноги. А ты готов перечеркнуть все мои старания ради какой-то блажи? — Давай прекратим, мама. Одно и то же каждый день повторяем, — вздыхал Алексей, избегая открытого скандала. — У него, видите ли, чувства! А чувствами этими семью прокормишь? В карман их положишь? — Разве всё на свете измеряется выгодой? — произнес он в пустоту. Отвечать на это Елена Васильевна не считала нужным. Зачем философствовать, когда на кону стояло блестящее будущее? Оксана была девушкой видной, хваткой, с гордым нравом — за ней многие ухлестывали, но она благоволила только Алексею. К тому же, работа Алексея личным водителем у председателя явно была не случайностью: в поселке шептались, что это именно Оксана попросила отца пристроить приглянувшегося парня. Для матери это был верный знак. Она уже рисовала в воображении богатую свадьбу, переезд сына в город и престижную учебу при поддержке влиятельного тестя. Однако к концу лета все эти воздушные замки рухнули. Известие о том, что Даша ждет ребенка, не оставило Елене Васильевне пространства для маневра. Пришлось готовиться к бракосочетанию. На самом празднике свекровь сидела чернее тучи, буравя невестку тяжелым, испепеляющим взглядом. Родители Даши всё понимали, но ради счастья дочери и будущего внука старались не обращать внимания на холодный прием, тем более что сам Алексей души не чаял в своей избраннице. Среди гостей была и Оксана.

Анна Федоровна вошла в магазин. Все, кто там находился, сразу замолчали. Она подошла к прилавку. – Одну булку хлеба и макарон. Продавщица кинула перед ней то, что женщина просила. – С такой-то пенсии, можно купить чего-нибудь еще. Пожилая женщина ничего не ответила, молча отдала деньги, положила в сумку, которой было не меньше ста лет свои покупки, и вышла из магазина. – Бабы сразу заговорили. – Какая! Ходит, как оборванка, ничего толком не покупает себе, наверное, на золотой гроб копит. – Да уж. Люди, когда у них горе случается, как-то мягче становятся, а эта, посмотрите, зазналась. И куда она только деньги девает? Одна из женщин, довольно молодая, спросила: – А что случилось-то? Ну, экономит бабка, и что? Они старые все такие. К ней повернулись все разом. -Да ты же ничего не знаешь! -Не знаю. Маргарита приехала в это село всего полгода назад. Женщиной была общительной, да и муж у нее не просто человек, а фельдшером тут стал, поэтому она сразу со всеми сдружилась. -Эта Федоровна, как позор нашего села! Все, понимаешь. Все, Рит, хоть что-то делают. А она ничего. Мы же каждый раз на лучшее село выдвигаемся. Председатель у нас знаешь, какой? Вот, если бы победили, то нам бы тут памятник поставили. Пушкину! -Сергеевна, совсем ты дура к старости стала! Ну, какому Пушкину? Есенину. Одна из старушек презрительно посмотрела на ту, которая вела рассказ. Тут вмешалась третья. -Обе вы ни бум-бум! Тогда бы нам дорогу сделали до трассы новую… -Ты-то, Семеновна, откуда это знаешь? -Откуда надо! У меня источники информации проверенные. Маргарита замотала головой: -Ничего не понимаю! Женщина эта чем помешала? -Ну, как чем? Каждый раз перед смотрами, мы тут в деревне все скидываемся. Ну, чтоб комиссию, как полагается встретить. Клуб там покрасить, шарики развесить, ну и всякое такое. А Анька-никогда! Мы ей сколько раз говорили-ладно бы, получала мало, так нет же! Пенсия-то у нее хорошая, а на благое дело не скидывается. Рита совсем растерялась. -И по многу складываетесь? -Так кто сколько может. Кто тыщу, а кто и две. -Тут же столько дворов… Это можно за раз самому дорогу построить. Семеновна махнула на Риту рукой. -И ты туда же! Ну, чего мы эту дорогу строить должны, если мы ее выиграть можем! Ты что думаешь, что наш председатель дурак? Рита усмехнулась. -Нет, конечно… Так а про какое горе вы говорили? Не понимаю? Как все взаимосвязано? Снова говорить начала та бабка, которая начинала, которую все называли Сергеевна: -Понимаешь, Маргарита, у Анны внучка была. Болела она сильно. Ну, как Федоровна ее только не пыталась вылечить, так не получилось у нее. Лет уж 6, как она ее схоронила. И все, как подменили бабу. Жадная стала. Себя голодом морит. А раз в месяц ездит в город. Мы уж думали, что она в секту какую вступила. Решили поговорить с ней, чтоб не позорила наше село. И что ты думаешь? Она же нас на порог не пустила! -Ну, так у человека горе… Мало ли что. Может быть, она в церковь ездит. -Да в какую церковь? Ты ее видела? Какая-то сатанистка. Рита покачала головой. Странные здесь старушки. Их председатель, похоже, обувает по полной, а они ему в рот заглядывают. Вот уж где секта. С Маргариты пока никто никаких денег на украшение села не спрашивал, поэтому она махнула рукой, и попыталась все забыть. Спустя месяц, а то и больше, поехала Маргарита в город, к лучшей подружке погостить. Они жили когда-то в одном воре, потом ходили в один детский садик, а потом и в один класс. Когда путь дорожки разошлись, дружбу свою они не растеряли. Только Маргарита выбрала семью, а Галя карьеру. Сейчас это был знаменитый на весь город юрист и адвокат. Иногда, к сожалению, не так часто, как им хотелось бы, Галя могла выделить день или два для отдыха. И сразу же звонила Маргарите. -Ритка-Маргаритка! Я завтра выходная! До обеда сплю, а после обеда удивленно рассматриваю тебя на кухне… Муж Риты очень хорошо относился к Гале, и отпускал жену к ней без проблем. Даже сам говорил:

На работе знакомая девушка проставлялась сегодня тортиками по поводу рождения первого ребенка. Смогла доползти до нас только сейчас, когда ребенку уже три месяца: раньше никто не мог ее подменить даже на два часа, ребенок непрерывно висел на титьке. Да и желающие подменить, строго говоря, в очередь не выстраивались и ребенка друг у дружки не вырывали. И вот она сидит такая сияющая. С кругами под глазами. С проступающим на титьке мокрым пятном. Рада, что роды позади, что наконец влезла в нормальную одежду вместо чехла от танка, рада, что наконец может говорить по-человечески, что видит какие-то взрослые лица. Впервые за три месяца. Говорит такая: ну, колики пошли на спад, ттт, самое страшное позади. И такое вдруг за столом молчание. Сочувственное. Одна тётенька ее даже по плечу погладила. А начальница, откашлявшись, в очень осторожных выражениях, тщательно подбирая слова, сказала что-то оптимистичное типа "пусть колики будут вашей самой серьезной проблемой! Отныне и во веки веков, аминь". Сотрудница переводила встревоженный взгляд с одного лица на другое, все ей одобрительно кивали и ласково улыбались. Когда она ушла (из дома позвонили ей за два часа раза четыре, или даже пять), за столом разыгралась самая настоящая трагедия, с заламыванием рук, со слезами. У одной в садик идти не хочет никак, ревёт и болеет, из-за этого зарплата ее стремится к нулю. У второй школьница, по видимому, с дисграфией, не вылезает из троек и двоек, и даже летом они много ежедневно занимаются по спец методике. Ещё у одной третьеклассник вдруг курит. У нашей героической мамы четверых вообще навечно прилипшая к лицу ладонь, как только заходит разговор о детях. У меня своя печаль, ЕГЭ эти ****. И такой мы коллективный плач Ярославны там устроили, любо-дорого. Счастье материнства как оно есть. А наше старшее поколение, поковыряв в носу, вдруг сказало, что все это фигня. И что самое страшное - это когда ребеночку уже тридцадчик, а он все никак не может определиться в жизни, бухает, курит всякую дрянь, берет кредиты один за другим, меняет низкооплачиваемую работу на работу вообще за еду, и все равно отовсюду его выгоняют, а потом он приходит из своей очередной семьи с одним чемоданом с носками к мамке и заявляет, что там его не понимают и не любят, алименты ему платить не с чего, а жить он теперь будет здесь, потому что при приватизации родители ему выделили долю в своей квартире. И все мы тут же замолчали, каждая о своем. Юлия Куфман

Полюбили. Свадьбу хорошую сыграли. И с первого же дня – в своём доме. Андрей его вместе с отцом поставил. Высокий дом получился, статный какой-то, с глазастыми окнами, смотревшими во двор и на улицу. Двор просторный, покатый чуть, с клумбами–цветочками. А на задах постройки для скотины и огород немаленький, тянувшийся ровными грядками туда, где солнце вставало. Хозяевам чуть за тридцать, а у них уже шестеро ребятишек в доме и по двору шуршат. И это тоже – правильно. Но тут вдруг Андреева сестра младшая, Верка непутёвая, жившая в соседнем селе и ежегодно рожавшая невесть от кого, угорела от водки – не проснулась однажды утром после очередной ночной гулянки. Чё тут разговоры разговаривать? Андрей собрался. Поехал. Наталья-то куда от детей и от хозяйства. Похоронил. Всё как надо, по-людски. И домой приехал. Стоит на пороге, а впереди руками четверых племяшей с племяшками обнимает. Младшему, Вовочке, четыре. Наталья на стул села молчком и смотрит. И дети – тоже молчат и смотрят. Чего им ещё делать-то? Наталья руки фартуком отёрла да и говорит: – У меня ж даже соли не хватит, чтобы щи на всю ораву посолить. – А мы их, эт самое, и несолёный похлебаем, – Андрей жене отвечает. А сам улыбается. Ну и Наталья улыбаться стала. А чё ей делать-то? Двоюродные же кинулись к прибывшим и раздевать–раскутывать их стали. Нормальная такая семья получилась, когда дети перемешались все. И главно не много-то их получилось: всего десять на такой домище просторный. Это уже потом, в конце следующего лета, через их село как буря промчался цыганский табор. Полыхнул огнём, всё на своём пути сметавшим. После той бури многие хозяйки не досчитались цветных половиков, вывешенных на заборы для просушки, кур и уток. А у Свиридовых так даже поросёнка с заднего двора умыкнули! Только Андрея с Натальей цыгане с приплодом оставили. Вечером Наталья на крыльцо вышла, а там – свёрток из красного тряпья. Она даже сразу не поняла, что это, потому как тряпки молчали себе молча и – всё. Когда в доме уже развернула на столе – внутри парнишечка смугленький. Да хорошенький такой. Лежит, кряхтит и глазами антрацитовыми всех вокруг рассматривает. Андрей через плечо жены заглянул и сказал только: – А чё? Нормально. Теперь у нас в семье мужиков на одного больше будет, чем баб. Да и колер наш белый разбавит кудрями вороными. А Вовочка, самый до этого младший, за край стола взялся, подтянулся, рассмотрел младшего брата и говорит: – Вот нам повезло, скажи, пап! У всех цыгане поукрадали разного, а нам так даже Васеньку в подарок оставили!.. И засуетились все разом, задвигались. Начали новому брату жизнь организовывать. Дальше-то чё рассказывать? Всё как у всех: дети растут, родители стареют. Андрей вот только раз за разом стол в избе в длину наращивал. Как очередной сын или дочка в школу идёт, надо же и ему где-то уроки делать. И делали. И старались. И в доме все всё вместе делали. Когда однажды в школе на собрании учительница заговорила про трудности переходного возраста, Андрей с Натальей (на родительские-то они всегда вместе ходили) переглянулись и застыдились прям оба, потому что все эти трудности прозевали. Осталось только Васеньку не упустить.

На родителей часто обижаются. Кричали. Мало внимания уделяли. По затылку ударили. Не купили игрушку. Выясняли отношения между собой. И мало любили - вот и психолог подтвердил: вас не долюбили! Откуда психологу знать некоторые вещи? Которые мы сами не знаем? Не помним или внимания не обратили? Я приехала к папе с восьмимесячной дочкой, на каникулы. Сдала сессию и приехала. Ребенок плоховато спал и орал, честно говоря. Но я привыкла и вставала, укачивала. И папа в первую же ночь показал лайфхак, как сейчас говорят. Он принес коврик, подушку и положил рядом с детской кроваткой. И пояснил, что спать будем на коврике, по очереди. Очень удобно, не надо с кровати вставать. Или лучше я буду спать на кровати, а он - на коврике. Полезно для спины. Это раз. А во-вторых, он так год спал, пока я была младенцем. Мама тоже училась на дневном в медицинском, а папа работал в психиатрической больнице врачом и на "Скорой" подрабатывал. И ночью спал на коврике у моей кроватки. Удобно, полезно и можно быстро оказать младенцу первую помощь. Так он год спал на коврике, чтобы поскорее встать и устранить причину плача. Да и не уснешь крепко. Всегда на страже, так сказать... А я и не знала. Он не рассказывал. И никто не рассказывал. И не клялся в любви, не бил себя в грудь, не кричал: "Я ночей не спал! Я всем пожертвовал!"... Подумаешь, спал на коврике. И снова выразил готовность так же спать. Ведь иначе и быть не может, правда? Так что не все родители говорили со значением и часто: "Я люблю тебя!". Как-то не принято это было. А просто отдавали лучший кусочек, тратили последние деньги на самые красивые башмачки, бегали за лекарством в ночную аптеку и спали на коврике. Или не спали, когда мы орали и болели. И если психолог может нас долюбить за родителя - это хорошо. А если нет - не стоит так говорить, пока не узнаешь детали. Вся любовь - детали, про которые даже мы не всегда помним и знаем... Анна Кирьянова

Свекровь сказала врачам в роддоме, что невестка наркоманка — последствия не заставили себя ждать. Надя родила девочку в четверг. Двадцать второго августа, под вечер. Роды были долгие, тяжёлые — почти двенадцать часов. Но когда акушерка положила ей на грудь тёплый, мокрый комочек и сказала: «Дочка у вас, мамочка», — Надя забыла про всё. Про боль, про усталость, про страх. Маленькое личико, сморщенное, сердитое, крошечные пальчики, сжатые в кулачки, — её дочь. Её Катя. Так они с Алексеем решили ещё в марте: если девочка — будет Екатерина. Алексей примчался к роддому в тот же вечер. Стоял под окнами — на третий этаж не пускали, карантин, — махал букетом ромашек и что-то кричал. Надя выглянула в окно, увидела его, заплакала от счастья. Медсестра ворчала: «Нельзя вставать, швы разойдутся», — но Надя всё равно стояла у подоконника и махала мужу. Он был самый лучший. Самый надёжный. Они четыре года вместе — и ни разу он не дал усомниться в себе. А теперь у них дочь. Семья. В пятницу она уже кормила Катю. Молоко пришло быстро, девочка сосала жадно, причмокивала, и это было самое прекрасное ощущение в Надиной жизни. Она лежала в палате, смотрела на дочь и думала: вот оно, счастье. Простое, огромное, как небо за окном. И ничего больше не надо. А в субботу утром в роддом пришла Галина Степановна. Свекровь. Надя узнала об этом не сразу. Она лежала после кормления. Катя спала в прозрачном кювете рядом с кроватью. В палату зашла заведующая отделением — немолодая женщина с усталым лицом и цепким взглядом — и сказала: — Надежда, нам нужно поговорить. Пройдёмте в ординаторскую. — А что случилось? — Надя села на кровати, сердце ёкнуло. — Пойдёмте, — повторила заведующая. — Это серьёзно. В ординаторской было двое: заведующая и врач-неонатолог, молодая женщина в очках. Обе смотрели на Надю странно — оценивающе, напряжённо. — Надежда, — сказала заведующая, — к нам поступила информация. Мы обязаны её проверить. Ваша свекровь, Галина Степановна, сообщила, что вы употребляете наркотические вещества. Что вы зависимы. И что ребёнок может находиться в опасности. Надя сначала не поняла. Слова доходили медленно, как сквозь вату. «Наркотические вещества». «Зависимы». «Ребёнок в опасности». Она смотрела на врачей и не могла произнести ни звука. — Это неправда, — наконец выдавила она. — Это какая-то ошибка. Я никогда... ни разу в жизни... — Мы должны проверить, — перебила врач-неонатолог. — Такие сигналы мы не имеем права игнорировать. Мы возьмём анализы — кровь, мочу. А до получения результатов ребёнок будет находиться в детском отделении. Под наблюдением. — Как — в детском отделении? — Надя вскочила. — Я её кормлю! Она от меня не может отдельно! Ей три дня от роду! — Мы обеспечим вскармливание смесью, — сухо сказала заведующая. — А вы пока сцеживайтесь. Молоко сохраним. Надя стояла посреди ординаторской и не могла дышать. Ей казалось, что это сон. Кошмарный сон. Что сейчас она проснётся — и всё будет как раньше. Катя рядом, в кювете. Всё хорошо. Но это был не сон. Катю забрали через час. Пришла медсестра — не та, добрая, которая помогала с первым прикладыванием, а другая, незнакомая, с каменным лицом. Молча взяла кювет и выкатила из палаты. Катя проснулась и заплакала — тоненько, жалобно. И этот плач удалялся, удалялся по коридору, пока не стих совсем. Надя сидела на кровати. Смотрела на пустое место, где только что была дочь. Потом легла лицом в подушку и завыла — глухо, страшно, по-звериному. Соседки по палате молча отворачивались к стенам. Никто не знал, что сказать. Медсёстры в коридоре переглядывались. Кто-то качал головой. Кто-то шептал: «Может, правда? Может, не зря свекровь сказала?» Слухи в роддоме — как в деревне: расползаются мгновенно. К вечеру уже шептались, что молодая мать — «конченая наркоманка», что у неё «все вены исколоты», что ребёнка «чудом спасли». Надя ничего этого не знала. Она лежала и смотрела в потолок. Потом достала телефон — руки дрожали — и набрала Алексея.

Иду в гости к подруге, у которой 9-летняя дочь и 60-летняя мама. Крики взрослых и плач ребенка слышны с улицы. Бабушка сварила бобовый суп, ребенок хотел положить в суп сметану, бабушка запретила, потому что в бобовый суп сметану не кладут: так неправильно. Подруга мечется между ними. И дочь жалко, и маму обидеть нельзя. Я девочку прекрасно понимаю, бобовый суп — редкая гадость, без сметаны его есть невозможно. Но со сметаной — неправильно. Каждый из нас чуть ли не ежедневно оказывается перед выбором: сделать то, что хочется на самом деле, или подчиниться чужим требованиям. А иногда мы и сами можем выступать в роли строгой бабушки, которая точно знает, что со сметаной полагается есть только борщ. В 30 лет я решила учиться кататься на роликовых коньках. В детстве не было возможности, потом была травма, а потом было страшно и стыдно. И вот, преодолев смущение, стыд и страх, я становлюсь на коньки и слышу, что я слишком старая, чтобы начинать что-то новое. Это — неправильно. В магазине мальчишка лет трех тянет к себе коробку с большой куклой в блестках и тут же получает от папы по рукам: «Ты что, девчонка? Пойдем, я куплю тебе машинку». Кукла для мальчика — неправильно. Неправильно есть с хлебом. Без хлеба тоже неправильно. Неправильно носить розовое, если ты старше 5 лет, и бриллианты, если моложе 50. Неправильно красить волосы. Ходить с сединой тоже неправильно. Неправильно выделяться. Быть незаметной — неправильно. Неправильно любить картошку с котлетами. Неправильно не любить грейпфруты. Неправильно пить кофе. Не пить кофе тоже неправильно. Отбеливать зубы — неправильно. Неправильно ходить с желтыми зубами. Не хотеть в отпуск на море — неправильно. Уставать на работе, не быть позитивным и не заниматься йогой — тоже. Не любить театр — неправильно. Любить компьютерных тараканов, пожирающих звездный десант в 3D, — неправильно втройне. Неправильно спорить со взрослыми. Не уметь отстаивать свое мнение — неправильно. Неправильно стареть. Молодиться неправильно тоже. Неправильно смотреть «глупые» комедии, правильные люди смотрят только концептуальное кино. Неправильно слушать поп. Неправильно слушать рок. Оперу, наверное, правильно, но — нет. Неправильно не любить родителей. Но и быть от них зависимым тоже неправильно. Неправильно не хотеть замуж, но говорить мужчине об этом тоже неправильно. И это я еще молчу про отношения, разводы, лишний вес, излишнюю худобу, деньги и так далее. Для меня любое «неправильно» значит, что где-то есть тот, кто всегда прав. Такой эталон правильности. Наверное, он помещен в палату мер и весов под каким-нибудь кодовым труднопроизносимым названием. И каждый раз, когда ты хочешь что-то, тебе обязательно надо свериться с эталоном правильности, чтобы соответствовать... Единственные правила, которые я соблюдаю, — это правила безопасности. Те, что написаны кровью. И те, которые улучшают жизнь: отдавать вовремя долги, платить по счетам, мыть полы, не спорить с идиотами. Все остальное — личное дело каждого. Суп можно есть хоть со сметаной, хоть с вареньем, а можно не есть вообще. Ребенок может играть в куклы, если хочет, то и в обезьян, и в крышки от кастрюль. Начинать что-то новое можно и в 30, и в 50, и никогда. Правильно уважать себя. Правильно уважать других. Правильно хотеть счастья для себя. И то, что другие тоже хотят счастья, — правильно. Признавать чужое «правильно» равноценным своему. © Елена Пастернак