Девочки, страшная правда открылась мне только что. Оказывается, я
фиговая жена. Одно утешает: вы тоже наверняка жены так себе. Во всяком случае, и мне, и вам очень далеко до правильной эскимосской жены:
«Быть эскимосской женой — целая наука, которой нужно учиться с трехлетнего возраста. Раньше жена вставала за час до подъема мужа, чтобы размягчить зубами его сапоги — легкие, как носки, камики, которые чаще всего шьют из шкуры нерпы. За ночь они замерзали, деревенели. Жена, разжевывая кожу, чтобы она стала мягкой, заботилась, чтобы первый шаг в новый день у мужа был комфортным».
Вот так-то. Теперь пытаюсь представить, как это было: чум, темнота, ворочаются у входа и поскуливают голодные собаки, где-то в груде шкур он — единственный! А ты грызёшь и грызёшь его левый сапог, а он все не кончается…
Вот это любовь! А ваши вздохи на скамейке — жалкая пародия!
Папа, ты многого обо мне не знаешь, потому что ты со мной не живешь. И, знаешь, я не жалею об этом. Я понимаю, что никогда не буду услышана тобой… И даже не знаю, поймешь ли ты смысл этих строк…Ты же меня совсем не знаешь…Ты даже никогда и не интересовался моими достижениями, моими поражениями, то, о чем думала, засыпая и просыпаясь… Знаешь, мне кажется, что я в чем-то виновата перед тобой или не оправдала твоих надежд и ожиданий. Возможно, ты просто хотел сына! И мне жаль. В моей жизни было очень много тяжелых периодов, и я старалась вас с мамой не очень нагружать своими проблемами. Поэтому я очень отдалилась от вас, а особенно от тебя. А мне так хочется, как в детстве, быть твоей любимой доченькой, которая была «копия папы» и так любила сидеть у тебя на руках. Мне не хватает твоей заботы, любви и нежности… Ты никогда не был тем героем, который прилетит в трудную минуту и спасет меня от злых людей, который обнимет, приласкает и скажет, что все будет хорошо…..#опусы Я с завистью слушала рассказы одноклассниц о своих папах, а в душе скребли кошки, потому что я знала, что у меня никогда такого не будет..У меня практически не осталось никаких воспоминаний детства, связанных с тобой. Мы не ходили вместе в гости и в цирк. Ты не бегал со мной по больницам, если я вдруг болела. И уж тем более не проводил со мной вечера напролёт за какой-нибудь занимательной игрой или обучая чему-то новому.
Знаешь, в моей ситуации безотцовщины я просто лишена героя. Отсутствует образ, который стал бы ориентиром во взрослой жизни. Поэтому в личную жизнь, сейчас, спустя столько лет, я пришла слепым котенком. С определенной способностью верить, но без способности доверять. Бросаюсь из крайности в крайность, с шеи на шею. Так как набиваю шишки в поисках замены тому, чего лишена с рождения...
Спасибо тебе за это!
Ты прошёл мимо моей жизни. Но, как ни странно, мне есть за что тебя благодарить. Стараясь заслужить твою любовь, я привыкла всегда и всё делать «на пять», и это здорово помогло в жизни.
И, знаешь, папа, я тебя простила. Потому что поняла, нельзя слишком много требовать от человека, которого не существует. Во всяком случае, в моей жизни…
Внимание родителям!
Этой зимой школьникам обеспечивают возможность бесплатно начать подготовку к государственным экзаменам: с 15 апреля каждый ребёнок в возрасте 12–17 лет может получить сертификат на 10 месяцев бесплатных занятий по подготовке к ОГЭ и ЕГЭ
📅 Приём заявок продлится до 25 апреля.
Направление ваш ребёнок выберет самостоятельно по своим интересам: русский язык, математика, обществознание, английский и другие предметы.
Затем начнет работу с наставниками и получит персональный план обучения.
Цель программы — не только подготовить к экзаменам, но и помочь ребёнку учиться без перегрузок, с чёткой системой и контролем прогресса.
Заполните короткую анкету и получите сертификат на бесплатное обучение.
Уборщица! Да кто она такая!
Захожу в большую образовательную школу. Сразу за дверью – вахтёр - женщина.
Здравствуйте-здравствуйте.
Я её не знаю лично, но пока переобуваюсь успеваю поговорить о каких-то мелочах.
– Вам тут не дует?
– Ох, дует, видите – куртка на плече..., – ну и ещё о чём-то.
Просто так. Потому что сижу напротив, потому что вижу, что поговорить она не против.
В школу один за другим заходят школьники. Молча или болтая друг с другом переобуваются. "Здрасьте" слышно редко. Разве что в адрес встречающего учителя.
Я наблюдаю, нахожусь недалеко. Вахтёр для детей то же, что и стена ... они её не замечают. Просто проходят мимо, просто разговаривают друг с другом, громко кричат повернувшись к ней спиной, опираясь на её стол при необходимости.
Как-то услышала жалобу я одной знакомой – вахтёра: девочка на её рабочий стол положила чешки в прозрачном пакете. Прямо на журналы, которые по обязанности заполняет вахтёр, прямо перед её носом. А на замечание и просьбу убрать ответила грубо:
– Сейчас ...
Сначала неспеша переоделась, и потом только, с претензией во взгляде, забрала.
Тогда я посоветовала, что надо было просто швырнуть их на пол. Но вахтёр, по интеллигентности своей и воспитанности, так не поступила, просто сглотнула неприятность.
Наверное, я злая, но честно, я б швырнула точно ... Чтоб неповадно было. Однажды увидела такой пакетик на своём столе, на музыкальном центре – летели далеко. Зато больше никто не клал.
И вот стою в школьном коридоре и наблюдаю.
Из кабинета выходит уборщица, ставит перед собой ведро.
– Ой, – чуть не запинается за него девочка, неловко перескакивает, задев сотрудницу.
Потому что только что кто-то из одноклассниц в шутку её пытался шлёпнуть, а она ускользала и чуть не налетела на ведро и женщину. Уборщица напряглась было, но обошлось.
– Ты что, Дуня! Из-за я тебя чуть в ведро с грязнющей водой не наступила, – кричит девочка однокласснице.
И ни слова – уборщице. Мол, извините, я виновата, я нечаянно.
Кто такая уборщица? Кто такая вахтёр? Да никто. Это они, наши дети, будут успешными и перспективными, это им внушили, что у них есть права, а низшее звено сотрудников школы – их обслуга. И учителя-то уже обслуга, а уж ...
И вспоминаю я нашу Татьяну Петровну – уборщицу в школе начальной. В имени отчестве уже уверена не очень, но помню её хорошо.
Ох, как мы её боялись! Потому что по сырому нельзя, потому что мусорить будешь – мыть тебе весь коридор. Потому что – кто поможет, когда класс убираешь – Татьяна Петровна. У неё порошочек волшебный есть: если даст – все парты за пять минут чистые. А ещё она и пожалеть может: приобнять – когда двойку схватил, защитить – когда обижают. А учителя как к ней относились, а родители! Всегда с уважением, постоят, поговорят...
Слышала я рассказ женщины, работающей в школе временно, она подменяла кого-то в столовой. Во время урока она шла по коридору и сделала замечание громко разговаривающей по телефону ученице второго класса. Мол, "а почему ты так громко, почему не на уроке?" Что потом началось!
– Вы кто вообще такая, чтобы делать замечания моей дочери, – кричала мама девочки на следующий день – пришла с разборками.
И действительно, какое она имела право делать замечание ребенку! Она же – "никто". И девочка это усвоила твёрдо.
Вот только моя знакомая больше с этой девочкой не столкнётся, а маме с ней жить всю жизнь.
Говоря о толерантности с детьми, мы ищем примеры где-то вне, а не лучше ли оглянуться и найти их рядом.
Поговорите с детьми об этом.
Или вы и правда думаете, что ваш ребёнок выше "какой-то там обслуги"?
В любом уставе школы прописаны правила поведения детей, и уважительное отношение к обслуживающему персоналу и его труду - одно из них.
Но я, вообще-то, сейчас не о прописных правилах, как вы поняли, а о том, кто вырастет из наших детей ...
Решать родителям. И почувствовать результаты – тоже им.
Наталья Павлинова
Про собачьих "яжотцов"
У друга два страшенных кобеля: ротвейлер и стафф. Злобные, как черти, но дрессированы идеально. От греха подальше он гуляет, когда других собак рядом нет, чтоб не провоцировать. И вот встретились, стоим курим. А эти два чудака вместо прогулки домой просятся. На вопрос «что за фигня» выяснилось, что у них там… дочь!
За неделю до этого кобели на прогулке пришли к нему с видом «умрём, но не признаемся». И запросились домой. У ротвеля в пасти явно что-то есть… оказалось, котёнок! Полуслепой, блохастый, вся морда в гное! Посмотрел Вовка на кобелей и взял детёныша домой.
Как супруга среди ночи достала бутылочку и смесь для младенцев — это личная женская магия. Как он отмывал котёнка и выводил блох — это трындец. Его потом трясло, хоть мужик не нервный. Обчесался на нервной почве. НО котёнок выжил. А кобели спятили. Пока котёнка мыли — оба сидели зайчиком и пялились, не моргая. Греют так: один лежит замерев с выпученными глазами, на нем — котёнок. Второй отдыхает. Потом меняются. Котёнок пополз — эти два козла за ним носами ведут, дышать боятся. Гулять перестали: дела сделали — и домой! Сосед зашёл, так они встали, собой малышку закрыли и рычат.
На малейший писк котейки несутся спасать.
Вот такие собачьи яжотцы. А с чего их заклинило, откуда котёнок и где мать — так и осталось неизвестным. Трупа кошки хозяин не нашёл, хотя всё облазил ради чистой совести…
«Когда я училась в школе, я видела, что в старосты класса шла не самая умная девочка, но с большим бантом, которую к школе подвозили на отцовской машине.
А была у нас в классе девочка по фамилии Симонова, тихая, худенькая, кадычок у нее торчал, двоечница она была страшная, сидела всегда на последней парте. Жили они очень бедно, у нее была такая торба через плечо, на которой была привязана калиновая кисть. Так вот, эта девочка была помешана на стихах Некрасова, и, когда приезжало большое начальство, учительница просила ее прочесть что-нибудь из Некрасова. Она тихо читала. Шейка у нее была тоненькая, торба и калиновая кисть... Помню, заканчивала она всегда жалобно-жалобно: "Как на соху налегая рукою, пахарь заду-у-у-умчиво шел полосою". Учительница злилась и говорила: живей читай. А она отвечала: "Так тяжело же ему..."
Мой кислород, моя жизнь — та моя девочка с торбой и наши бабы, которых я играю, — я без этого жить не могу. После фильма "Родня" я не снималась 18 лет. 18 лет дышала без кислорода. Я за эти годы перечитала массу сценариев, была прилежный чтец. Но моего ничего не было. Девочки с торбой не находила.
Я сейчас скажу слово не литературное, но я его очень люблю. Я лазаю по тем ролям, которые ТЕ, наши. А которые НЕ ТЕ и не наши, там моей ноги не будет. Бузу всякую про женщину, которая носит название "мама", играть не буду. От многих ролей приходилось отказываться, ну и что? А я вольная, я с Кубани».
Народная артистка СССР Нонна Викторовна Мордюкова (25 ноября 1925 — 6 июля 2008).
оторого в Верхних Ключах знали по слухам больше, чем по словам.
Савелий Воронцов. Таёжник. Отшельник. Тот самый, что жил выше посёлка, за сосновым перевалом, где зимой неделями не видно ни одной живой души.
Про него говорили разное. Что он медведя с ножом брал. Что на войне был. Что человека может переломить пополам, если вывести его из себя. Что в посёлок он спускается только за солью, патронами и мукой.
Марфа видела его впервые.
И первое, что она почувствовала, был не страх даже, а холод, будто в трактир вместе со снегом вошла сама тайга.
Он был огромный. В тяжёлом полушубке, в подтаявших валенках, с широкими плечами, из-за которых дверной проём казался уже. Шапка была надвинута низко, но из-под тени всё равно был виден рваный шрам, идущий от виска вниз по щеке. Не лицо — след чужой жестокости, который давно зажил, но так и не исчез.
Савелий медленно прошёл через зал.
Никого не задел. Ни на кого не посмотрел.
Только на Марфу.
И от этого ей стало ещё хуже.
Иногда страшнее всего не крик, не угроза и даже не грубость. А когда на тебя смотрят молча, слишком внимательно, словно уже приняли решение, которое ты не сможешь отменить.
Он подошёл к стойке, достал из кармана три серебряные монеты и положил их перед трактирщиком.
Звон разошёлся по залу так отчётливо, будто кто-то ударил в колокол
— Три рубля, — сказал он.
Голос у него был низкий, редкий, словно человек давно не привык говорить с людьми.
Григорий нервно облизнул губы.
— Э, погоди. Торг только начался. Девка молодая, такая дороже стоит…
Савелий просто повернул голову в его сторону.
Не шагнул. Не повысил голос. Не схватился за ружьё, висевшее за спиной.
Просто посмотрел.
И дядя осёкся на полуслове.
Трактирщик мигом сгрёб монеты ладонью.
— Продано.
Вот тогда Марфа и поняла, что назад дороги нет.
Не к дяде. Не к дому. Не к прошлой жизни, какой бы жалкой она ни была. Всё кончилось между одним вдохом и тремя монетами на липкой стойке.
Она смотрела на Савелия и думала только об одном: лучше бы её купил пьяница, болтун, любой трус, которого можно было бы обмануть, умолить, перехитрить. Но не этот человек. Не этот молчаливый зверь со шрамом и руками, в которых, казалось, можно сломать не только кость — саму волю.
Он подошёл ближе и протянул ей руку, чтобы помочь сойти с ящика.
Марфа отшатнулась.
И спрыгнула сама, едва удержавшись на ногах.
Никто её не остановил. Никто не сказал, что так нельзя. Григорий уже пересчитывал деньги, будто только этого вечера и ждал всю жизнь.
На улицу они вышли молча.
Снег бил в лицо. Небо было чёрное, низкое. Лошадь фыркала в темноте. Савелий шёл впереди, держа повод, а Марфа плелась следом, не чувствуя пальцев. Она не спрашивала, куда он её ведёт. Иногда вопрос страшнее ответа.
Четыре часа по насту, по ветру, по лесной дороге, где каждый сугроб казался могилой.
К рассвету впереди показалась избушка — крепкая, тёмная, прижавшаяся к соснам, будто сама выросла из этого холода. Внутри пахло дымом, сушёными травами и тёплым деревом. На лавке лежала овчина. У печи стоял чугунок.
На гвозде у двери висела старая, аккуратно заштопанная рубаха. Ничего роскошного. Ничего мягкого. Но всё было на своём месте — так живут люди, которые привыкли надеяться только на себя.
Марфа промокла до костей. Когда ноги перестали держать, Савелий неожиданно подхватил её на руки и перенёс через порог.
Это напугало её сильнее, чем дорога.
Потому что именно так, наверное, и начинается чужая власть над тобой: сначала тебя спасают от холода, а потом напоминают, чем ты обязана расплатиться.
Он поставил на стол таз с тёплой водой.
Потом опустился перед ней на колени.
И потянулся к её окровавленным, промёрзшим сапогам.
Марфа закричала так, что дрогнули стены.
Но страшнее было не это.
Страшнее было то, что после её крика Савелий даже не вздрогнул.
Он только поднял глаза и тихо сказал одну фразу, от которой у неё внутри всё оборвалось…
Её продали за три рубля. Не где-то в глухой сказке, а прямо в трактире, на глазах у мужиков, которые ещё минуту назад стучали костяшками по столу и просили подлить самогон.
Но закричала она не тогда, когда родной дядя поставил её на ящик у печи и назвал «товаром», а позже — уже ночью, когда страшный таёжник опустился перед ней на колени и потянулся к её сапогам.
В такие минуты человек запоминает не слова. Запоминает запах. Треск сырой берёзы в печи. Мокрый подол юбки. Чужие глаза, которые скользят по тебе так, будто ты уже не человек, а вещь, которую можно потрогать, сторговать, увезти.
Марфе было девятнадцать.
В посёлке Верхние Ключи, затерянном между сопками и шахтами, девятнадцать лет — это не возраст, а почти приговор, если у тебя нет отца, нет матери и нет за кем спрятаться.
После холеры, которая за одну осень забрала обоих родителей, Марфа осталась у дяди Григория. Люди тогда говорили: хорошо, что не в чужие руки пошла, всё-таки родня. Только родня тоже бывает разная.
У дяди в доме она не жила — отрабатывала своё существование. Носила воду, стирала в ледяной проруби, латала рубахи шахтёрам, топила печь, мыла полы.
Ела последней. Спала у перегородки, где всю ночь тянуло холодом. И очень быстро поняла одну простую вещь: не всякая крыша над головой спасает. Иногда она просто делает твою беду тише, чтобы её никто не услышал.
Григорий пил давно. Но особенно тяжёлым он стал после зимы, когда проиграл лошадь, потом дрова, потом мешок муки, а потом начал занимать у трактирщика. Долги росли быстрее, чем снег на крыше. Сначала он ещё огрызался, обещал отдать после прииска, после найма, после удачи. Потом перестал обещать.
В тот вечер Марфа сразу поняла: что-то не так.
Он велел ей надеть мамино шерстяное платье, то самое, выцветшее, с чужими уже локтями. Даже косу заставил переплести заново. От него несло дешёвым спиртом и какой-то липкой суетой, как от человека, который уже решил за тебя всё, но боится произнести это вслух.
Трактир «Старая переправа» гудел, как всегда по пятницам. Мужики пришли после смены чёрные от угольной пыли, злые, голодные, с жадностью до выпивки и до зрелищ. У двери таял снег, по полу тянулись грязные следы. В углу скрипела гармошка. Над столами висел жирный табачный дым. Хозяйка с усталым лицом протирала кружки, даже не поднимая глаз.
Марфа стояла у стены и чувствовала, как люди замечают её не по лицу, а по тому, как она жмёт пальцами край платка. Некоторые сразу всё поняли. У женщин на лавке напротив было то самое выражение, которое страшнее смеха: смесь жалости и облегчения. Жалости к тебе. И облегчения от того, что сегодня не их очередь.
А потом дядя Григорий, шатаясь, вывел её в середину зала.
Поставил на перевёрнутый ящик из-под керосина.
И громко, с хриплой весёлостью, от которой у Марфы похолодело внутри, сказал:
— Глядите, мужики. Девка крепкая, работящая, здоровая. Девятнадцать лет. Печь растопит, бельё выстирает, суп сварит, слова лишнего не скажет. Начнём с трёх рублей.
В трактире сначала стало тихо.
А потом кто-то засмеялся.
Марфа не сразу поняла, что кричать бесполезно. Бесполезно не потому, что никто не услышит. А потому, что все услышат — и всё равно останутся на своих местах. Это самое страшное унижение: когда твою беду видят целиком и она никого не останавливает.
— Три рубля и полбутылки сверху, — крикнул рыжий артельщик у окна.
— За такую? Да ты щедрый, — хмыкнул второй.
— Пусть хоть улыбнётся сначала, — бросил третий, и за столами снова заржали.
У Марфы будто землю насыпали в горло. Она хотела спрыгнуть, ударить дядю, выбежать на улицу, босиком, в снег, куда угодно — лишь бы не стоять здесь, пока её рассматривают, как телёнка на ярмарке. Но Григорий вцепился ей в локоть так, что пальцы свело.
Он даже не смотрел ей в лицо. Смотрел в зал.
Смотрел туда, где были деньги.
И именно в этот момент дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену.
Внутрь ворвался ветер со снегом. Пламя в лампе дрогнуло. Гармонь оборвалась. Даже те, кто смеялся громче всех, замолчали.
На пороге стоял человек, к