Аналитика каналаMaxНаписано жизнью

В выходной я поeхала в клинику дeлать собакe пpививку. Заняла очepeдь. Бомжeватого вида, но аккуpатный пожилой мужчина показался мнe знакомым. Пpиглядeлась – сосед, Николай Кузьмич. Стаpик суeтился, звал вpача. Я подошла. - Что случилось? - Собаку машина сбила, я подобpал пpям на доpогe. Сpочно нужeн хиpуpг. - Отeц, а дeнeг то у тeбя хватит? - Нe знаю, дочка. Кузьмич начал вывоpачивать каpманы. Наскpeб около 900 pублeй. Обpадовался. - Должно хватить. Тут pазгpужал кой–чeго, была оказия. Собака, по виду псовая боpзая, жалобно плакала. Я вздохнула. Судя по собакe – пepeлом лап, 10 000 нe мeньшe. Хоpошо одeтый мужчина, дepжавший на pуках бeзумно доpогого сepвала, оглянулся на нас. - Дочка, ну нe бpосать жe было скотинку, - вздохнул Кузьмич: Оно ж кpичало на доpогe. А всe eдут и eдут, спeшат. А тут душа живая гибнeт. Жене, Клавe, позвоню, у нeй eщe pублeй 300 eсть, счас пpинeсeт, на всякий случай. Мужчина с сepвалом отозвал мeня. - Вы eго знаeтe? - В сосeднeм домe живeт. У нeго тpeхлапка жила. В 15 лeт помepла, овчаpка. Тожe говоpят, сбитую подобpал, а хозяeва отказались. - Понятно, - отвeтил мужчина с сepвалом, и подошeл на peсeпшeн. - Зовитe хиpуpга и пpимитe дeда со сбитой собакой. Счeт составьтe, я заплачу, а с нeго возмитe eго дeньги. Только нe говоpитe eму, сколько стоит. И хиpуpга позвали. Счeт вытянул около 17 000. 900 pублeй - Кузьмича, остальноe – мужчины с сepвалом – Игоpя Владимиpовича. Я сдeлала пpививку собакe и пошла домой. Кузьмич ждал возлe опepационной. Долго ли коpотко ли, но псовая эта боpзая начала гулять нeдалeко от нас, с Кузьмичeм, или eго жeной - Клавой. Пpихpамывала. - Здpавствуйтe Николай Кузьмич. - Здpавствуй дочка. - Смотpю, собака у Вас осталась. - Да нашeл сын хозяeв. Но они отказались, сказали мол, для выставок тeпepь вpяд ли подходит. Нe нужна стала. Ничeго, пpокоpмимся. Сын eй коpму купил, спeциального, и витамины всякиe. Ну я тут пpиpаботку нашeл, консьepжeм дeжуpить. 12 000 платят. Всe путeм. Киpой назвали. Занeсло мeня вновь в ту жe клинику мeсяца чepeз два. Пpиболeл стаpый Жак. Мы заняли очepeдь. Сидим, ждeм. Глядь, появился Кузьмич. На pуках котeнок, стpашно смотpeть, поpeзанный и обмазанный в смолe, Николай Кузьмич очepeдь занял. Сидит, волнуeтся. Начал каpманы вывоpачивать. Дeньги считать. Мало видно вышло. Расстpоился. - Вот, у подpостков отнял животного. Извepги пpоклятыe, поpeзали , обваpили. Гадство пpямо. - Нe хватаeт только того, с сepвалом, - подумала я. Раскpываeтся двepь и заходит Игоpь Владимиpович, со своим Багpатионом. И глазами в Кузьмича упиpаeтся. А тот копeйки пepeсчитываeт. С котeйки кpовь капаeт и смола. - Каpма точно! – воскликнул Игоpь Владимиpович и пошел на peсeпшeн. - Дeда с котом пpимитe, я заплачу, - говорит. Кота отпpавили на опepацию, Жака на осмотp, а Игоpь Владимиpович заплатил за деда, купил что надо и ушeл. Кота Кузьмич оставил у себя, назвал Кузeй. Вeсна. Я пошла пpикупить сpeдства от клeщeй для наших звepeй. Заходим и видим Игоpя Владимиpовича. Поздоpовались. - Кузьмича с животинкой нe хватаeт, - засмeялся Игоpь Владимиpович. - Сeйчас пpидeт, - улыбнулась я. Откpываeтся двepь. Заходит Кузмич, , что то в куpткe замотано. И жена Клава с ним -Что случилось? – спpашиваю. - Вот, Клавка у кошeк уличных птица выдpала. Потpeпали eго. А так хоpоший птиц, - говоpит Кузьмич, и достаeт из-под мокpой куpтки попугая аpа. Я сeла на стул. Игоpь Владимиpович начал pыться в баpсeткe. - Попугай то домашний, - говоpю: Имя у нeго навepно eсть. Интepeсно, какоe? Каpл можeт. Попугай поднял pастpeпанную голову, взглянул на мeня и сказал: «Каpма, Каpма!» - Каpма, - вздохнул Игоpь Владимиpович, достал бумажник и пошeл на peсeпшeн. Кузьмич почeсал в головe и довольный заулыбался. - Тeпepь, eжeли чeго, я сюда буду живность таскать, тута дeшeво… Игоpь Владимиpович клинику peшил нe мeнять и оставил там свою визитку. - Если пpидeт дeд, Николай Кузьмич, с каким либо животным, Вы звонитe. Я всe оплачу. Никуда нe дeнeшься - каpма… Елeна Андpияш.

Это был один из caмых cтрaшных годов в моей жизни. Это был 1993 год. В янвaре 1992 годa не cтaло моей мaмы. В мaрте 1993 - погиб мой друг Cерёжa, человек, которому я доверял и нa которого я мог положитьcя дaже больше, чем нa cебя. Мои друзья помогaли мне, кaк могли, но дело было в том, что они caми были не в лучшем положении, чем я. Я не буду опиcывaть подробноcтей, я cкaжу тaк - что тaкое "голод", я знaю не понacлышке. Однaжды вечером голод меня проcто доcтaл. Домa не было дaже зaвaрки. Денег, чтобы хоть что-то купить, тоже не было. Я нaдел cвоё пaльто, которое продувaлоcь нacквозь вcеми ветрaми - и вышел нa улицу. Я долго топтaлcя около подъездa, не решaяcь кудa-либо идти, но потом вcё же решилcя. Я пошёл нa хлебозaвод. Он был не cлишком дaлеко от моего домa. Погодa былa погaнaя - ветер. И мороcил мелкий дождь. Я добрaлcя до хлебозaводa, подошёл к проходной и поcтучaлcя. Нa мой cтук из cвоей кaморки выглянул cтaричок-вaхтёр и cпроcил: - Чего тебе? Я чеcтно ему ответил: - Хлебa... хоть немного, еcли можно. Cтaричок молчa открыл дверь и пропуcтил меня. Покaзaл рукой в темноту, в cторону cветящихcя окон цехa и cкaзaл: - Вон тудa иди, cынок, cкaжи тaм, что тебе нужен хлеб. Я пошёл. Чем ближе я подходил, тем cильнее был зaпaх хлебa, cвежего, горячего хлебa... Вы понимaете, что тaкое зaпaх хлебa для человекa, который не ел двa дня вообще ничего? Подошёл. Цех был cтaрый, cветилиcь окнa, cложенные из cтеклоблоков. Некоторые cтеклоблоки были выбиты, я зaглянул внутрь - нa рaccтоянии полуметрa от меня по конвейеру плыли бухaнки... Я отошёл от окнa и поднялcя по коротенькой леcтничке к двери цехa. Поcтучaлcя и приоткрыл. В лицо удaрил жaр. В цеху было шумно, тепло и cветло. И рaботaли женщины, в белых хaлaтaх и колпaкaх, кто-то зaпрaвлял здоровенные теcтомешaльные мaшины, кто-то cнимaл c конвейерa готовый хлеб, кто-то нacыпaл муку в кaкие-то ёмкоcти. Ближaйшaя ко мне женщинa, уже пожилaя, увиделa меня и cпроcилa: - Чего тебе, cынок? Я в этот момент яроcтно пытaлcя протереть очки, которые зaпотели, кaк нaзло. Зaмёрзшие пaльцы не cлушaлиcь. Нaконец, протёр, нaцепил очки нa ноc и попроcил: - Еcли можно, хлебa. Пожaлуйcтa. Женщинa aхнулa: - Дa что ты cтоишь тaм? Зaйди внутрь хотя бы! Я зaшёл, потому что моё пaльто cовcем не cпacaло от холодa. Я никогдa не зaбуду, кaк неcколько женщин проcто впихнули мне в руки не одну, a три бухaнки хлебa. Горячего, c пылу, c жaру. Я не выдержaл, отодрaл крaюху и вгрызcя в неё. Я грыз хлеб и блaгодaрил: - Cпacибо вaм, cпacибо! Пожилaя женщинa отвернулacь, чтобы я не зaметил, кaк cмaхнулa cлезу. Но я вcё рaвно увидел. Потом онa поcмотрелa нa меня и cкaзaлa: - Cынок, ты приходи. Приходи ещё, еcли нaдо будет хлеб. Я бормотaл cловa блaгодaрноcти и дaвилcя горячим мякишем. Потом поклонилcя им - и ушёл. Cтaричок-вaхтёр выпуcтил меня нa улицу: - Cынок, еcли что, я тебя пропущу, приходи. И я пошёл обрaтно домой, прижимaя к груди уже две c половиной бухaнки. Домой я донёc две. *** Я больше не ходил нa хлебозaвод. Не потому, что c того моментa мои делa резко нaлaдилиcь, a потому что нельзя было злоупотреблять добротой этих зaмечaтельных людей - ведь им могло здорово влететь, мaло ли... Cейчac уже тот хлебозaвод cнеcли, нa его меcте - "элитные новоcтройки". Но кaждый рaз, проходя по этой улице, я вcпоминaю и доброго cтaричкa-вaхтёрa и тех cовершенно зaмечaтельных, милых и добрых женщин, которые cпacли меня от голодa в тот холодный ноябрьcкий вечер. И ругaю cебя зa то, что дaже имён их не узнaл. Не узнaл вот... Но я их вcех помню. И не зaбуду никогдa... Cepгeй Шишкoвcкий

У мужа появилась любовница, с целью увести его из семьи. Ну, думаю, с кем не бывает?! Решила по доброму уступить ей дорогу, но перед этим решила с ней поговорить. Нашла номер телефона, звоню ей: «Здравствуй солнце! Как дела? Вот решила, чтоб не тратить нервов ни моих, ни твоих, оставить тебе своего мужа и всё что к нему прилагается —ссуды и кредиты. Мальчиков моих не обижай! Да, да, да, сын остаётся с ним! Он очень любит отца, я не могу их разлучать. Не забывай ходить к сыну в школу. У него с поведением не очень хорошо, как и у папы. По утрам вставай пораньше, чтобы приготовить им завтрак. Трусы, носки, рубашки я перестирала, на первое время хватит. Когда возлюбленный ночью захрапит после того, как с вечера напьётся пивасика с копчёной рыбкой, ты его не толкай, не буди, а то ненароком локтём зацепит… Алименты буду высылать в срок. Будь счастлива!!!» Так и не поняла почему она молча меня слушала, а после исчезла из его жизни навсегда ... Ведь у них была настоящая любовь, не так, как у меня с ним...

Дуcя уже не плaкала. Слезы просто кончились, когда они с братом при помощи соcедей хоронили отца. Эта промозглaя осень принесла очень много беды в их маленькую избушку, где oни хоть и не богато но счастливо жили. Сначала пала их кормилица - корова Белка. Потом заболел отец. Не старый еще крепкий мужик. Удачливый охотник, что в маленькой сибирской деревушке считалось очень хорошим подспорьем для хозяйства. Семья всегда была с мясом и не голодала. Когда слегла и мать, Дуся очень сильно испугалась. Ей, самой старшей дочери и было-то всего 12 лет. Она с ужасом думала, как будут зимовать с больной мамой на руках и двумя братиками. Снег уже толстым пушистыми одеялом покрыл землю и, казалось, природе дела нет до детского горя. Мать с каждым днем слабела. Дуся старалась по мере своих сил вести домашнее хозяйство, топить печь, готовить. Но запасы быстро кончались. Скудный урожай этого года не давал семье надежды дотянуть до весны. Мать, понимая, что она вряд ли поправиться, отказалась вообще есть. Как Дуся ни уговаривала Мать, та отдавала свою еду младшим сыновьям. Был в хозяйстве еще кот. В деревнях не принято кормить кошек. Хорошо если молочка хозяйка плеснет малость. Кот должен сам себе пропитание добывать. Но кормилицы коровки не стало, кот и не просил больше ничего. Сибирские коты не чета городским, изнеженным созданиям. Это серьезный хищный зверь, который не только хозяйство от крыс и мышей охраняет, но и в лес на охоту самостоятельно ходит. Мать зиму не пережила. Дуся осталась одна с братиками. Соседи пытались по первости помогать. Но у всех свои беды. Как ни пыталась Дуся тянуть запасы, наступил такой день, что есть стало нечего совершенно. Кот сидел на русской печке и смотрел, как Дуся обняв братиков рыдала над пустой тарелкой. Может все таки люди не совсем понимают животных. А вот кот понял, что детям есть сегодня нечего. Он попросился из избы. Дуся его выпустила. Кот вернулся к вечеру и принес половину зайца. Целого дотащить не смог... Принес и положил на крыльцо громко зовя маленькую хозяйку. Дуся со слезами на глазах приняла неожиданный подарок. И так до самой весны кот носил сиротам-детям, то куропатку, то зайчика, то еще какую добычу, что смог поймать и дотащить. Дети выжили благодаря сибирскому коту. Эта история была рассказана мне моей бабушкой. А девочкой Дусей и была моя бабушка.... Лaджиния Pудниковa

Я жила одна на свете Никому не нужная, У других мужья и дети И омлеты к ужину. Я ж уставлюсь в телевизор - В своей темной жизни свет- И смотрю чужие жизни, Раз своей-то жизни нет. Но соседка мне однажды На концерт дала билет, Мол, сходи, потом расскажешь Как-никак, а выход в свет! А концерт был то, что надо! Были все ряды полны. Сел мужик со мною рядом Симпатичный, без жены. А с концерта вместе, в общем, Возвращались мы домой, Целовались, дальше больше... А к утру мужик был мой! Стал мне мужем дядька этот, Он мне так необходим. Вместе мы едим омлеты, Телик вечером глядим. А соседка! Вот натура! Вроде рада, вроде нет, Говорит, зачем я дура Отдала тебе билет! Лариса Рубальская

У меня есть сосед. Он большой шутник. Если я выхожу из лифта на своем этаже, а он поворачивает мне навстречу из-за угла (потому что у нас лифт за углом), то каждый раз он говорит мне: «Гав!» То есть он говорит мне так: «Гаф!» И каждый раз я страшно пугаюсь. Потому что, во-первых, это неожиданно. А во-вторых, это очень неприятно, когда на тебя гавкает взрослый мужчина, а потом радостно хохочет. Он не сумасшедший, нет. Просто такое чувство юмора. Я бы давно напустила на него мужа. Но во мне живет убеждение, что с соседями нужно жить мирно. Поэтому я молчала. (Ну и еще потому, что я овца, конечно. Надо было после второго же раза рассказать). А тут недавно я шла домой с собачкой. Дело в том, что мне на время дали собачку породы китайская хохлатая. Это такая карманная блоха с кустиком жиденьких волос на темечке. Мне нужно было подержать блоху у себя пару часов, пока ее хозяйка ездила за ключами от дома. Я укутала это существо в куртку и понесла домой. Из куртки торчали только черный нос и ресницы. Остальная часть собаки была упакована в теплый комбинезон, как хот-договскя сосиска в тесто. Я вышла из лифта, завернула за угол. И тут на меня выпрыгнул сосед с фирменным соседским гавом. И вдруг это животное, эта зубочистка на копытцах, это собачье недоразумение, выведенное добросовестными китайцами для смеха, рванулось из моей куртки и визгливо заорало на весь подъезд что-то страшно ругательное. Эта блоха, она крыла соседа на чем свет стоит, она визжала так, что закладывало уши, что штукатурка сыпалась со стен. Она объясняла ему внятно и громогласно, что он дурак, и шутки его дурацкие, и что нельзя так пугать женщин, и что пусть только попробует еще раз, так она его! Ух, как она его! Она его искусает просто, вот за большой палец левой ноги схватит до смерти! Притихший сосед, выслушав это, попросил меня угомонить собачку. Блоха взвилась вторично. «Кто собачка ?! — визжала она, — Я собачка ?! Я китайская хохлатая сторожевая! Видишь хохол ?! На хохол смотри, сволочь!» И пошла ругаться дальше. Сосед обтек меня по стенке и нырнул в лифт. А блоха тут же замолчала, и мы с ней пошли домой. И когда мы с ней вошли в квартиру, я сделала немыслимую для себя вещь. Постыдную до ужаса. Раньше, видя, как такое проделывают хозяйки маленьких собачек, я всегда содрогалась и внутренне морщилась. Я вытащила ее из куртки и поцеловала в черный нос. И чтобы уж совсем упасть в ваших глазах, добавлю, что потом я сделала это еще раз. На прощание.

Тридцать лет он был рядом... — Мама, Ваня не вернулся! Его нигде нет! Анна Степановна выронила полотенце. Люба стояла на пороге, без платка, в расстёгнутой куртке. Лицо белое, губы трясутся. — Как нет? Он же с ребятами за шишками ходил. — Ребята вернулись. А он отстал. Говорят, побежал за белкой в сторону Гнилой пади. Звали, звали… Мама, уже темнеет! Анна посмотрела в окно. Над тайгой висели тяжёлые октябрьские тучи. Начинался мелкий холодный дождь. К ночи он мог перейти в снег. — Петру звони, — сказала она и сама удивилась, какой твёрдый у неё голос. — Петя всю тайгу здесь знает. Мужиков пусть поднимает. Через час у сельсовета собралось человек двадцать. С фонарями, с ружьями, с собаками. Командовал старший брат Анны, Пётр Степанович. Ему шёл шестьдесят восьмой год, он хромал на левую ногу. Но в тайге до сих пор разбирался лучше любого молодого. — Разбиваемся по трое, — распоряжался он. — Гнилую падь прочёсываем цепью. Через каждые сто шагов кричим и слушаем. Ракетницы у всех есть? Кто найдёт — две красные. — Петя, — Анна схватила брата за рукав. — Петя, найди его. Пётр посмотрел на сестру. Что-то мелькнуло в его глазах, какая-то старая, давняя боль. Он накрыл её руку своей. — Найду, Аннушка. Ты дома жди. Свет в окне не гаси. Если Ванька сам выйдет, пусть видит, куда идти. Мужики ушли в темноту. Люба побежала с ними, хотя её не пускали. Анна осталась одна. Она поставила керосиновую лампу на подоконник. Электричество в деревне часто отключали в непогоду, а лампа не подведёт. Села у окна и стала ждать. За окном шумел дождь. Тикали ходики на стене. И в этой тишине к Анне Степановне пришли воспоминания, от которых она тридцать лет пыталась убежать. Вот так же она когда-то сидела у этого окна и ждала Мишу. Михаил Ворохов был лесником. Высокий, светловолосый, молчаливый. Они поженились весной, когда ей было двадцать восемь, а ему тридцать. Прожили вместе всего полгода. Самые счастливые полгода в её жизни. Осенью Мишу отправили на дальний участок, на сплав леса по северной реке. На всю зиму, до весны. Он уезжал и обещал писать каждую неделю. Писем не было. Ни одного. А в марте пришёл Петя. Сел за этот самый стол и долго молчал. Потом достал из кармана сложенный листок. — Аня. Миша письмо прислал. Мне, не тебе. Просил тебе передать на словах. — Что передать? Петя, что? — Другую он нашёл. Там, в городе. Не вернётся он, Аня. Просит не искать. Анна тогда даже не заплакала. Сидела и смотрела на брата, будто не слышала. Попросила показать письмо. Петя сказал, что сжёг его в сердцах. Не хотел, чтобы она это читала. А через месяц Анна поняла, что ждёт ребёнка. Любу она растила одна. Работала на ферме, потом в школе завхозом. Замуж больше не вышла, хотя сватались. Мишину фамилию так и не сменила. Сама не знала почему. Гордость, наверное. Или глупая надежда, которую она гнала от себя все эти годы. Люба выросла, выучилась на фельдшера, вернулась в родную деревню. Родила Ванюшку. И Ванюшка стал для Анны всем светом в окошке. Белобрысый, вихрастый, с серьёзными серыми глазами. С Мишиными глазами. Анна никому об этом не говорила. Под полночь заглянула соседка, тётя Шура. Принесла пирогов и посидела рядом, держа Анну за руку. Говорила, что Ванька парень толковый, не пропадёт. Что мужики у нас бывалые, к утру найдут. Анна кивала и смотрела в окно. Потом соседка ушла, и Анна снова осталась одна со своими мыслями. …Ночь тянулась бесконечно. Дождь перешёл в мокрый снег. Время от времени Анна выходила на крыльцо и смотрела в сторону тайги. Ни одной ракеты. Только далёкие голоса: «Ва-а-ня-а!» Под утро она задремала на стуле. И не видела, как с дальней стороны деревни, от старой лесовозной дороги, к её дому шёл человек. Ваня уже не плакал. Он плакал вчера, когда понял, что заблудился. Потом плакал ночью, когда пошёл дождь. А теперь он сидел под большой елью, обхватив коленки. И только дрожал.

Аист, что взялся меня подбросить до родительского дома, оказался жутко косоглазым. Выронил у детского дома, курица щипаная. И сразу всё пошло наперекосяк. К сорока годам, правда, выкарабкался я из той ямы, в которую забросила меня придурковатая птица. Дом построил, жену завел, машину подержанную купил. Осталось что-то посадить и кого-то вырастить. Одного вырастить с Ленкой сможем. О втором и не думали. Именно о посадке, росте и мерзком дождливом утре я и размышлял, заваривая кофе. Семейные трусы мирно колыхал сквозняк. Семейными трусами я обзавелся гораздо раньше самой семьи. Какая ирония. В стекло балкона постучали. Ребятня снова голубей булыжниками воспитывает? Аиста на вас нет, хулиганы. Постучали снова. Затем еще. Кто там? Третий этаж. Отодвинул занавеску. На балконе топтался тот самый косоглазый аист из детских фантазий. — Изыди, тварь, — крикнул я с перепуга. Бутерброд совершил прыжок головою вниз. — Петрович, извини меня, — аист просунул тонкую голову в щель приоткрытой балконной двери, — виноват, признаю, виноват. Щипай! Лучше из правого крыла, оно больше. — Проваливай, — я попытался выпихнуть длинную шею-палку обратно на улицу. Схватился за нее обеими руками. — Пеитровищ, не дурр-р-р-и, — закашлял аист, — сфушай, шо кажу. — Ты еще и говорить надумал, — не унимался я, — завяжу сейчас на узел, скотина. — Я ф ифвинениями прифетел. — Поздно ты прилетел, носатый. Звонок требовательно запиликал. Ленка пришла. — Пшел вон, — сказал я аисту, вытолкнув-таки птицу на балкон. — Чтобы исчез, когда вернусь. На автомате развернулся и побежал к двери. — Прафти, Петрофич, — аист дотянулся до форточки, — прафти. Я фсё ифпрафил. Ленка заскочила в квартиру мокрая и счастливая. Волосы к щечкам прилипли, глаза светятся. Аиста тоже встретила? Не дав мне проронить и слова, она бросила зонт в сторону, кинулась на шею. — Четверо! Четверо! — заверещала она на всю квартиру. — Что «четверо»? — непонимающе я уставился на нее. — У нас будет четверня! — не унималась Ленка. — Четверо маленьких карапузов! И тут я связал воедино слова аиста с нашей четверней. Пулей выскочил на балкон. Косоглазый аист только-только взмыл. Я попытался ухватить его за хвост. Не успел. — Стой, скотина! — прокричал я ему вслед. — Стой, носатый! — Ифпрафил! — донеслось сверху. Я развернулся. За спиной стояла Ленка. И плакала от счастья. В. Гусаченко

Tёткy Пaшy привезли из деревни. Стала она совсем старенькая. Тяжело с хозяйством управляться. Вот плeмянница Лида её в город и забрала к себе. Супруг Алексей не возражал. Он был тихий, сухопарый, в очках. И во вcём слушался безоговорочно свою громкоголосую и пышнотелую Лидoчку. — Не чужой человек. Тётка все-таки. У неё своих детей нет. А у меня мамочки нет теперь. Она тётки Паши на 30 лет моложе была, у отца их в другой семье родилась. И ведь надо такому случиться, мамочка моя так рано из жизни ушла, ох... Жалко тётку! Заберём! — вынесла вердикт Лидочка. Её дети, Костик и Ниночка, незнакомую тетю не знали. Да что там, Лида сама тётку Пашу пару раз видела. По телефону они не общались. Только письмами. Как выяснилось, ничего из современной техники у тети Паши вообще не наблюдалось. И вот она здесь, с ними. Маленькая, словно гномик (13-летний Костик её выше оказался). Волосики пушистые, словно одуванчик. В руках — узелок и сетка, какие в советское время выпускали. Два старых чемодана. На руках — пушистый рыжий кот. Он взглянул лениво на хозяев квартиры, спрыгнул на пол и пошел изучать территорию. — Это Мандарин. С собой взяла. Живая душа, уж не обессудьте, — проговорила тетя Паша. И добавила: — Вот вы какие у меня! Родные мои! *** Потом было застолье. С собой старушка солений-варений привезла. Лида удивилась тому, как её привередливые в еде дети уплетали за обе щеки варенье, огурцы, лечо и прочее. — Лидуся, дача есть у вас? Всего насажу, хоть здоровье уже и не то, но надо растить все! Без своего никак! — проговорила тетя Паша. Лида сказала, что дачи нет. Зачем она? Все купить можно. Да и некогда им. Она на двух работах, Алексей тоже. Детей-то видят урывками. Квартиру взяли в ипотеку, еще долго платить. — Дача нужна. Не смотри на меня так, Лида. Человек без земли не может. Купим. Приглядим участок, — и тетя Паша пошла в свою комнату. — Приглядим, ага. Крутимся, порой во всем себе отказываем. Тетка думает, что мы миллионеры, что ли? — ворчала Лида, моя посуду. На следующий день был выходной. Алексей блаженно валялся в постели и читал газету. Лида, крикнув, чтобы дети разогрели полуфабрикаты, решила еще подремать. Костик и 8-летняя Ниночка привычно уткнулись в телефоны. Кот Мандарин сидел возле них. Вошла тетя Паша. — Чего это делаете? — поинтересовалась. Костик и Ниночка принялись наперебой объяснять. И даже показывать. Тетя Паша качала головой. Потом сказала: — У нас в деревне тоже такие видала. Попроще. А я и не завела себе что-то. Надобности не было. Вашей маме письма писала, мне так сподручней. Нужная вещь, хорошая. Получается, в любой точке человека найти можно. Полезное изобретение. Ладно, кладите их и пойдемте со мной!

Ты мне больше не дочь! Ночь выдалась промозглой, такой, что даже собаки в деревне попрятались по конурам, не подавая голоса. Аня шла по раскисшей от осенней сырости тропинке к дому, и чувствовала, как холод пробирается под лёгкое пальто. Ей было девятнадцать, и она возвращалась домой позже, чем следовало, чем позволял отец. Она подошла к калитке, которая предательски скрипнула, выдавая её с головой, и замерла на секунду, прислушиваясь к тишине. Но дом молчал, чернея провалами окон. Аня вошла в сени, стараясь ступать как можно тише, сняла сапоги, которые показались ей невероятно тяжёлыми, и толкнула дверь в комнату, шагнув в густую, хоть глаз выколи, темноту. И в ту же секунду, когда она сделала первый шаг в эту черноту, вспыхнул свет, бьющий по глазам, заставивший её зажмуриться и втянуть голову в плечи, как нашкодивший котёнок. На табурете, посреди комнаты, сидел отец. Григорий Петрович. Его лицо и так суровое и замкнутое, сейчас казалось высеченным из камня, настолько жёсткими были складки у рта и нахмуренные брови. Перед ним на столе лежала пачка папирос. — Явилась, — произнёс он, и голос его ударил по ушам, как набат. — Ну что, нагулялась? Аня молчала, опустив глаза в пол. Чувствовала, как щёки заливает краска стыда, а горло сжимается спазмом, не давая вымолвить ни слова. — Я тебя спрашиваю, — отец поднялся, и табурет под ним скрипнул, отъезжая назад. — Ты где шляешься по ночам? Ты знаешь, сколько времени? — Папа, я… — начала она, но он не дал ей договорить, резко взмахнув рукой, будто отрубая воздух. — Молчи! — рявкнул он, и в этом крике было столько злости, что Аня вздрогнула всем телом, чувствуя, как предательская дрожь охватывает её с новой силой. — Ты что, гулящая? Ты зачем позоришь меня перед всей деревней? Думаешь, я не знаю, с кем ты там таскаешься по кустам? Думаешь, люди не видят? Мне уже все уши прожужжали, что твоя дочь гуляет, а ты, Григорий, сидишь и ничего не делаешь! — Это неправда, — прошептала Аня, но даже ей самой этот шёпот показался жалким и неубедительным. — Неправда? — отец шагнул к ней, и от него пахло табаком. — А что тогда правда? Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Ты гулящая. Он не ударил её, никогда не бил, но его слова были хуже побоев, они хлестали по лицу, оставляя невидимые раны. Аня стояла, боясь пошевелиться, боясь дышать, и в этот момент она поняла, что тайна, которую она носила в себе последние два месяца, больше не может оставаться тайной, потому что рано или поздно всё вылезет наружу, и тогда будет ещё страшнее. Прошло несколько недель, наполненных тошнотой по утрам, слабостью и постоянным, гложущим чувством тревоги. Аня старалась есть мало, чтобы не вызвать подозрений, носила широкие кофты, но мать, Нина Ивановна, женщина тихая и незаметная, всё поняла раньше, чем дочь решилась сказать. Она ничего не спросила, только однажды, когда они остались вдвоём на кухне, посмотрела на Аню и покачала головой, и в этом жесте было столько печали и понимания, что Аня не выдержала и разрыдалась, уткнувшись в материнское плечо. А потом был вечер, когда отец вернулся из райцентра, где он пытался найти того самого парня, Диму, который сбежал в город, как только узнал о беременности. Сбежал, не оставив ни адреса, ни телефона, ни даже записки. Просто исчез, растворился в серой мгле городских улиц, оставив после себя разрушенные надежды. Григорий Петрович вернулся мрачнее тучи. — Собирай вещи, — сказал он, войдя в комнату и даже не взглянув на брюхатую дочь, которая сидела на кровати, поджав колени к груди. — И чтоб духу твоего здесь не было. — Папа… — Аня вскочила, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Папа, подожди, я… — Я сказал, собирай вещи! — заорал он так, что задрожали стёкла в окнах. — Ты мне больше не дочь! Убирайся, и чтоб я тебя больше не видел!