Бабушка устала от того, что её кошка постоянно рожает и отнесла её к ветеринару, но опытный врач сразу определил, кто её питомец.
Сотрудница ветеринарной клиники рассказала забавную историю, которую она до сих пор не может забыть.
Однажды в лечебницу пришла бабушка со своим питомцем. Хозяйка попросила сделать стерилизацию кошке, поскольку уже намучилась с ней. Вот только бабуля и предположить не могла, что это вовсе не кошка.
Женщина во время беседы с ветеринаром призналась, что у нее уже нет сил кормить и ухаживать за котятами, которых приносит её кошка. Со слов бабушки, это происходит каждый месяц. Кошка нагуляется, а потом приносит котят. Бабуля их выхаживает, кормит и раздает в хорошие руки. Через месяц опять по новой.
Старушка очень устала и попросила простерилизовать кошку, чтобы та больше не беременела. Выслушав хозяйку, ветеринар пришла в замешательство. Ведь кошка не может так часто рожать. Но бабуля настаивала на своём. В итоге врач послушала ее и забрала питомца на стерилизацию. А женщину попросила прийти попозже.
Кошечку стали подготавливать к стерилизации и вот так сюрприз! Кошечка оказалась котом. Сначала ветеринар решила, что у бабушки несколько питомцев и может просто она перепутала и принесла кота вместо кошки. И когда она пришла, у нее спросили. На что бабушка ответила, что у нее только эта кошка. И тогда ветеринар обрадовала ее, что у нее не кошка, а кот.
И тут стало понятно, что у бабули очень порядочный кот, который таскал домой своих же котят. Просто прирожденный папаша!😀
Наталия Давыдова.
Валера — боксер. И собака у Валеры — боксер. Зовут Гвоздь. Потому что ему забить на правила. Гвоздь живет у Валеры. Иногда у Гвоздя бывает такое страшное выражение морды, что мне очевидно, что это Валера живет у Гвоздя, а не Гвоздь — у Валеры.
Валера вечером гуляет с собакой.
Я вечером гуляю с детьми.
Про других собачек я говорю дочке: «Смотри, Катюня, собачка ГАВ — ГАВ. Хочешь погладить?».
Про Гвоздя я так не говорю. Ну нафиг.
Валера похож на своего питомца. Он суровый, как Гвоздь, только без слюней. Мы живем в одном доме, но в разных подъездах.
На Пасху я пыталась с ними подружиться. Хотела угостить Валеру куличом.
Сказала ему:
— Валера, Христос Воскрес.
Валера тяжело посмотрел на меня так, как Гвоздь смотрит на любимый мяч, подранный до дыр, и ответил четко и по делу:
— Знаю. Поздравляю.
Я хотела объяснить Валере, что Христос воскрес не только у меня, а у всех, и даже у Валеры, но не стала.
Про яички, которыми над стучать друг об друга, даже не заикнулась. Валера слишком буквален и прямолинеен для этой информации.
Валера тренирует Гвоздя злобно, но по-дружески. Учит его злости. Накачивает ненавистью. Команды «Сидеть!» и «Встать!» выполняем всем двором.
— Вот мяч, Гвоздь! Мяч — это большой кожаный пузырь. И ты, Гвоздь, большой кожаный пузырь. ФАС, Гвоздь, ФАС!
Однажды мой сосед по имени Иван Васильевич делал ремонт. С 8 утра до 23 вечера. Штробил, сверлил, стучал, громыхал. Выходные его не останавливали.
Я позволила себе сделать замечание Ивану Васильевичу. Встретила его во дворе и попросила шуметь в установленное законом время. У меня был маленький ребенок, и я боролась за право спать по субботам хотя бы до 9.
Иван Васильевич громко и визгливо объяснил мне, что я — курица, мои цыплята для него — чужие, и мои проблемы ему не интересны, а деньги в своем кармане — интересны, поэтому если я не могу потерпеть, то могу смело переезжать.
Иван Васильевич громко и унизительно кричал на меня на пяточке двора, доступном для обзора всему дому. Я растерялась от чужой наглости и понуро молчала. Со стороны мы выглядели как будто отец орет на дочь, которая принесла в подоле.
Я отошла в сторону, присела на скамейку, готовая заплакать. Меня оглушили наглостью, а муж на работе и защитить некому.
— Хочешь, мы его накажем? — спросил Валера, внезапно возникший передо мной. У него играли желваки. Гвоздь тяжело дышал рядом, готовый к мести.
Я испугалась, хотела сказать"Не надо", но Валера не стал ждать моего ответа.
К Ивану Васильевичу подошла процессия из Валеры и Гвоздя. Случилась экспрессия. Иван Васильевич сразу сменил профессию. И агрессию на депрессию. И вероятно конфессию, ибо стал молиться.
Я не знаю, что сказал ему Валера.
Может, он сказал не ему, а Гвоздю. Сказал Гвоздю, что Иван Васильевич — большой кожаный пузырь. И что фас.
Не знаю, но с того момента я спала по субботам сколько хотела.
Вчера вечером мы гуляли на площадке при свете фонарей. Весь день мы были заняты, и только в девять вечера вышли на променад.
Сын увлеченно бегал по площадке, сбрасывал перебродившую мальчишечью энергию. Я отвлеклась на дочь в коляске, потеряла его из виду.
Вдруг я увидела, как к сыну приближается стремительная тень, и через секунду поняла: это Гвоздь.
Сын бегал, чем дразнил Гвоздя, и тот бежал его наказать. У меня от ужаса пропал голос и здравый смысл, и я бросилась наперерез вместе с младшей спасать старшего.
То есть у Гвоздя могло быть сразу три кожаных пузыря: огромный, нормальный и маленький пузырик.
И тут раздался стальной голос Валеры, четкий, командный, резкий:
— СВОИ!!!
Гвоздь врезался в это слово, прям врезался и мгновенно выстроил новый маршрут, взяв влево.
Я застыла на месте. Меня обдали ужасом, и я обтекала паникой.
Ко мне сзади неслышно подошёл Валера и приказал в затылок:
— В этом районе никого никогда не бойся!!! Никого. Никогда. Поняла?
Я кивнула и прошептала пересохшими губами: «Спасибо».
Ну вот. Теперь я боюсь переезжать
Ангелы-хранители всегда являются в разных обличьях.
Ольга Савельева
Вcю неделю Иpина пepживала, ждaла у окна, ходила по злачным местaм, в которых частенько бывал ее любимый Гоша. С каждым днем надeжда на его возвращение угасала. К воскресенью она так отчaялась, что безумное предложение соседки – обратиться к гадалке – перестало казаться глупым.
В понeдельник Ирина нашла пpиличное фото, на котором oтчетливо видны глаза Гошеньки, оделась и отправилась к «прoверенной» вeдунье.
В нeбольшой кoмнатушке было душно. Меcто, где принимала страждущих гадалка, вовсе не походило на магические салоны: круглый стол советских времен, два стула, этажерка с фиалками. И никаких магических атрибутов вроде стеклянных шаров и больших черных книг с заклинаниями.
Ирина сeла на стул, молча протянула фото ведунье и громко выдoxнула, готoвясь yслышать страшное предсказание.
Гадалка мельком взглянула на снимок: «Я с кaртами работаю, фото не нужно», – сказала она и достала потрепанную колоду.
В центр стола гадалка положила крестового короля и начала сеанс. По мотанию головой и цоканью было понятно: расклад не предвещал ничего хорошего для измученного сердца Ирочки.
- Не переживай, сам вернется. Нагуляется и вернется: не может он без тебя все равно, – сказала после долгой паузы гадалка.
- Ох, уж вeрнулся бы... Я eго так жду, не сплю почти, грущу, ищу... – взволновано выдoхнула она.
- Не тaм ищешь. Он жив-здоров, гуляет. Смотрю, ходок тот еще. И рыжая у него какая-то, и мoлодая совсем. Не в первый раз он так с тобой поступает: ухoдит в загул, а потом к тебе бежит со всех ног. А ты всe прощаешь, – ведунья недовольно посмотрела на клиентку.
- Прoщаю... – в голосе Ирины звучало отчаянное смирение.
- Я тебе вот что скажу: до конца жизни он гулять будет. Сейчас вернется, а как приспичит – опять к своим шавкам побежит. А с тобой ему удобно, ты вон как его ждешь. И пригреешь, и накормишь. Ох, дура ты, пользуется он тобой, как хочет! – гадалка, не сдерживая эмоций, пыталась достучаться до Ирины.
- А как же? – она всхлипнула, – Конeчно накормлю, пригрею. Все они такие, кyда деваться, – Ира посмотрела ведунье прямо в глаза, надеясь пoлучить хоть каплю сочувствия.
- Видела всякое. Но что б так!... Ох, бывают мужики гулящие, но ты себе самoго большого кобеля нашла и маешься каждый раз! – отругала клиентку гадaлка.
- К..Кобель? Нaт же... Он не кобель, он кот! – на лице Ирины просияла нeжная улыбка безусловной, искренней любви.
- Как кот? Это я тебе что, на кота гадала? – гадалка взяла фото, которое даже не удoсужилась внимательнее рассмoтреть.
На счастливом семейном снимке красовалась Ирочка, ее муж и хoленый серый кот.
После сеанса Ира успoкоилась. Вернулась домой и стала ждать, как велела гадалка. А спустя два дня среди ночи под окнами раздалось пронзительное «Мя-а-а-у».
Ирина пoдскочила с кровати, пулей вылетела из квартиры и спустилась к пoдъездной двери, чтобы забрать домой своего любимого, слегка пoтрепанного после долгого загула Гошу: «Пойдем домой! Я тебе сметанки купила и курочку. Все как ты любишь, Гoшенька!».
Автор: Anаstаcinhа
Где то год назад ,на прогулке договорились с парнем из соседнего подъезда на вязку наших мопсов. У нас товар- скучающая пышная дама, у них купец- худощавый девственник, с набухшими тестикулами. Жила я на третьем этаже, в доме без лифта. И так получилось, что в день икс дочь соседей выходила замуж. И соответственно весь подъезд украшен шариками, ленточками, свадебными плакатами, а между моей дверью и соседской висит плакат "Невеста наша классная! Как ни крути- прекрасная". И происходит момент, от которого я дар речи потеряла. Стук в дверь, открываю, и стоит передо мной охриневший паренёк, держа своего купца в руках, теребя ему шерсть. И очень жалобным голосом говорит:" Ничего себе вы подготовились. А я даже к чаю ничего не принёс. Просто мы в первый раз. "
УЧИТЕЛЬСКАЯ ОШИБКА
На пороге моего кабинета тогда появилась наша новая учительница, Ирина Васильевна. Помню, как она только приехала к нам по распределению. Худенькая, глаза огромные, испуганные, а пальтишко на ней легонькое, совсем не для наших ветров. Дали ей третий класс. Прежняя-то их учительница на пенсию ушла, вот на молоденькую Ирочку этих деток и повесили. Детки шумные, шебутные, но все свои, деревенские. А среди них - Колька из Сосновки
Эх, Коля… Мальчонка этот был у нас в деревне как заноза. Мать его, Царствие Небесное, утонула, когда ему и шести не исполнилось. Отец, Петр, мужик неплохой был, да сломался. Стал к стакану прикладываться, горе свое топить. А мальчишка остался вроде как при отце, да сам по себе. Бегал по деревне в безразмерной куртке, шмыгал носом и смотрел на всех исподлобья, волчонком.
И появилась у него беда одна. Чуть что не по нему, слово ли кто скажет, замечание ли сделает - Колька тут же плюется. Да не просто так, а прямо в лицо норовит. Как котенок дикий, которого на улице пнули, и он теперь на каждую протянутую руку шипит.
Ирочка наша, Ирина Васильевна, с ним поначалу лаской пробовала. Оставит после уроков, сядет рядышком, заглядывает в глаза его колючие: «Коленька, ну что ж ты делаешь? Разве можно так?» А он молчит, сопит, а потом отвернется - и тьфу ей на туфли. И бежать.
И старшеклассники его ловили, за уши таскали. И бабы наши деревенские ругали, когда он у сельпо в очереди кому-то на подол плюнул. Ничего не помогало. Чем больше на него давили, тем злее он становился. Отгородился от всего мира этой своей слюной, как стеной непробиваемой.
А потом случился тот самый день. Октябрь стоял стылый, грязь на дорогах такая, что сапоги вязли. У Оленьки, одноклассницы Колиной, день рождения был. Девочка она светлая, добрая, из многодетной семьи. Мать ее кулек конфет купила - «Мишка на севере», редкость по тем временам. Оля гордая пришла, в белом фартучке, каждому по конфетке раздает. Подошла к Кольке. Протягивает ему сладость, улыбается:
- Угощайся, Коля.
А он… Он конфету на пол смахнул, шагнул к ней вплотную и плюнул. Прямо в ее круглое, раскрасневшееся от радости личико.
В классе повисла такая тишина, что было слышно, как за окном ветер сухую ветку об стекло бьет. Оля замерла, слезы огромные, как горошины, из глаз покатились, потекли по щекам, смешиваясь с Колькиным плевком.
Вот тут-то у Ирины Васильевны что-то внутри и оборвалось.
Я пустила в дом погреться цыганку с ребенком. Уходя, она сказала: «Твоя пустота заполнится к осени»
Это случилось в феврале. В тот год зима выдалась злая, с ветрами, которые забирались под куртку и выдували последнее тепло.
Я жила одна. Уже полтора года как одна.
Муж ушёл не к другой женщине, нет. Он ушёл к другой жизни. Сказал, что задыхается. Что ему нужно пространство. Что я слишком много хочу от него. А я хотела только одного: ребёнка. Но об этом потом.
Дом у меня небольшой. Частный сектор на окраине Калуги, улица Полевая. Соседи через забор, собака Тучка во дворе, три комнаты и кухня с окном на сад. Зимой сад выглядел как кладбище деревьев. Голые ветки, серое небо, тишина.
В тот вечер я варила гречку. Просто гречку с маслом. Телевизор бормотал что-то про погоду. Обещали минус двадцать три к ночи.
Тучка залаяла.
Не так, как на кошек. Не злобно, как на чужих мужиков. А растерянно. Будто не понимала, что делать.
Я вышла на крыльцо и увидела их.
У калитки стояла женщина. Невысокая, в длинной юбке до земли, в тёмной куртке поверх чего-то цветастого. Платок на голове, тёмный, с бахромой. На руках у неё сидел ребёнок. Лет двух, может, трёх. Закутанный в одеяло так, что торчал только нос. Красный нос.
Цыганка. Я это поняла сразу.
И первая мысль была: не открывать. Потому что все знают. Цыгане звонят, просят, а потом пропадают вещи. Или наговорят что-нибудь. Или начнут гадать, а ты и не заметишь, как отдашь кольцо с пальца.
Но ребёнок.
Маленький, замёрзший ребёнок на руках у матери в минус двадцать.
Я открыла калитку.
«Хозяйка, пусти погреться,» сказала она. Голос был тихий, без напора. Без той цыганской напевности, которую обычно показывают в кино. Обычный женский голос, уставший и хриплый от холода.
«Ребёнок совсем замёрз,» добавила она. И посмотрела мне в глаза.
Глаза у неё были тёмные. Почти чёрные. Но не хитрые. Просто глубокие, как колодец.
Я кивнула. Отступила в сторону.
Тучка даже не рыкнула. Прижала уши и ушла в будку. Вот это меня удивило. Тучка всех облаивала. Почтальона, соседку Валентину, даже мою маму. А тут молча спряталась.
Мы зашли в дом.
На кухне было тепло. Я подвинула ей стул ближе к батарее. Она села, не снимая куртки, и начала разматывать ребёнка. Это был мальчик. Чернявый, с круглыми щеками и огромными глазами. Он не плакал. Смотрел на меня внимательно, как взрослый.
«Чаю?» спросила я.
«Если можно.»
Я поставила чайник. Достала хлеб, масло, банку варенья из вишни, которую летом закрывала по привычке, хотя есть его было некому. Поставила всё на стол.
Она ела молча. Аккуратно. Отламывала хлеб маленькими кусками, мазала вареньем и давала мальчику. Тот брал двумя руками и жевал сосредоточенно, глядя на меня исподлобья.
«Как его зовут?» спросила я.
«Мирко.»
«Красивое имя.»
Она кивнула. Потом помолчала и спросила:
«А ты одна живёшь?»
Вопрос был простой. Но от него заныло где-то внутри. В том месте, где раньше жила надежда.
«Одна.»
«Давно?»
«Полтора года.»
Она ничего не сказала. Только посмотрела на стены. На кухне висели фотографии. Я и Серёжа на море. Я и Серёжа на чьей-то свадьбе. Серёжа с Тучкой на руках, когда та была щенком.
Я не снимала их. Не потому что ждала его обратно. А потому что стены без них казались ещё пустее.
Мирко доел хлеб и потянулся к варенью прямо ложкой. Мать мягко убрала его руку, но я сказала:
«Пусть ест. Мне не жалко.»
И он ел. Ложку за ложкой, серьёзно, как будто это была работа.
Мы просидели так минут сорок. Я не спрашивала, откуда они. Не спрашивала, куда идут. Было понятно, что ответы мне не понравятся. А она не врала. Просто молчала.
Потом мальчик уснул у неё на коленях. Она посмотрела на него, поправила одеяло и сказала:
«Спасибо тебе. Пойдём мы.»
«Куда? На улице минус двадцать с лишним. Оставайтесь до утра. У меня комната есть, чистая. Бельё дам.»
Она покачала головой.
«Нельзя. Нас ждут.»
Я не стала спорить. Помогла ей замотать Мирко обратно в одеяло. Он даже не проснулся. Только причмокнул губами, как будто ему снилось варенье.
В прихожей она обулась. Я протянула ей пакет.
Она думала, что осталась совсем одна, пока в её сломанный замок не вставил ключ новый сосед
Тишина в квартире казалась Марии Николаевне не просто звуком, а тяжелым, осязаемым одеялом, которое давило на плечи с самого утра. В свои пятьдесят восемь лет она оказалась в той пугающей точке жизни, когда прошлое уже закончилось, а будущее так и не наступило.
Мария подошла к окну. За мутным стеклом ноябрьский ветер гнал по двору мокрые, почерневшие листья. Серое небо плотно лежало на крышах пятиэтажек, не оставляя ни малейшего просвета. Точно так же не было просвета и в её мыслях.
Пять лет назад не стало её мужа, Вити. Обширный инфаркт, скорая, которая ехала слишком долго из-за метели, растерянный врач в прихожей… После этого жизнь потеряла краски, но у Марии хотя бы оставалась работа. Почти тридцать лет она проработала в районной библиотеке имени Чехова. Библиотека была её вторым домом, её спасением. Она знала каждый стеллаж, каждую потертую карточку в каталоге, знала вкусы постоянных читателей. Но четыре месяца назад всё рухнуло.
В район пришло новое начальство. Библиотеку решили модернизировать, превратить в «современное медиапространство». Появились молодые менеджеры с непонятными словами «коворкинг», «интерактив» и «трафик». Мария Николаевна, с её тихим голосом и привычкой бережно подклеивать старые тома, в новый формат не вписалась. Ей мягко, но настойчиво предложили написать заявление по собственному желанию.
До пенсии оставалось еще несколько лет. Накоплений у них с Витей отродясь не водилось — жили от зарплаты до зарплаты, помогали дальним родственникам, покупали книги. И вот теперь, спустя четыре месяца бесплодных попыток устроиться хоть куда-нибудь — от вахтера до гардеробщицы, — Мария оказалась на мели. Везде нужен был либо другой возраст, либо другие навыки.
Она отошла от окна и села за кухонный стол. На выцветшей клеенке лежали три купюры: две по тысяче и одна сторублевая. Рядом стопка квитанций за коммуналку. Цифры в них пугали. Если она оплатит хотя бы свет и воду, на еду останутся сущие копейки.
— Что же делать, Витя? — тихо спросила она, глядя на фотографию мужа в деревянной рамке. Виктор смотрел на нее с добрым прищуром, но ответить не мог.
Мария закрыла лицо руками. Впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно. Она всегда верила, что Бог не оставляет людей в беде, что за каждым испытанием кроется какой-то смысл. Но сейчас эта вера истончилась, превратилась в сухую, ломкую паутину. Ей казалось, что небеса просто забыли о ее существовании. Кому нужна одинокая, уставшая женщина в старой хрущевке?
В животе заурчало. Нужно было сходить в магазин, купить самых дешевых макарон, пакет кефира и половину буханки черного хлеба. Мария тяжело поднялась, надела старое, потертое на рукавах пальто, повязала пуховый платок и вышла в подъезд.
На улице было промозгло. Мокрый снег бил в лицо, забирался за воротник. В супермаркете у дома она долго стояла у полок, высчитывая в уме копейки, сравнивая цены на крупы. Взяла самую невзрачную пачку овсянки, буханку хлеба и пачку дешевого чая. На кассе расплатилась сторублевкой и горстью мелочи, которую выгребла из кармана.
Возвращаясь домой, она чувствовала, как холод пробирает до костей. Скорей бы в тепло, заварить чай, завернуться в плед и просто лежать, не думая о завтрашнем дне.
Мария поднялась на свой третий этаж, поставила тощий пакет на пол и достала связку ключей. Сунула длинный ключ в скважину старого советского замка, который барахлил уже пару месяцев. Повернула.
Замок жалобно скрипнул, механизм внутри щелкнул, но дверь не поддалась. Мария надавила сильнее. Еще поворот. И вдруг — резкий, сухой хруст.
Она отшатнулась. В пальцах осталась половина ключа. Вторая половина намертво застряла в замочной скважине.
Мария замерла, не веря своим глазам. Сердце ухнуло куда-то вниз. Она попыталась подцепить обломок ногтями, но он сидел глубоко. Рванула ручку двери — бесполезно. Тяжелая металлическая дверь, которую они с Витей ставили еще в девяностые, стояла насмерть.
Мы когда с женой поженились, нас все предупреждали:
— Вот, — мол, — у вас любовь-морковь, но это не надолго, а потом бытовуха затянет. Борщи, пелёнки и прочее. И никуда от этого не деться.
- Ну ладно, — мы решили, — раз не деться, то куда деваться. Будем решать проблемы по мере их возникновения. И забили.
С тех пор туча лет прошла, борщи, пелёнки — куда без них. По случаю последнего выходного дня решили, вот, пельменей налепить. Тоже типичная бытовуха. Я мясорубку раскочегарил, жена тесто замесила, сели делать. Я тесто раскатываю, супруга собирает, когда затоваривается раскатанными кружками, я присоединяюсь. Обсуждаем тесто, мясо, откуда слово «пельмень» пошло. Хорошо, в принципе, но чего-то не хватает. Завел музычку, гирлянду новогоднюю включил, гирлянда моргает, The Speakeasies' Swing Band играет. Лепим, слушаем, обсуждаем джаз. Хорошо, но можно ещё лучше.
— А вот у меня бутылка арманьяка дареная непочатая с Нового Года стоит, — говорю, — давай продегустируем.
- Арманьяк? Под пельмени? Да ты офигел.
— Не под пельмени, а под джаз. И под процесс.
- А, ну тогда разливай.
Налил по 50, джаз играет, пельмени лепятся, обсуждаем преимущества бюджетных арманьяков над небюджетными коньяками. Хорошо!
— У меня где-то сигара валялась, кстати. Под арманьяк то, надо!
— Милый, ты же не куришь! И в кухне надымишь.
- Да ладно, окно открою потом, пельмешки поставлю, с лавровым листиком, с душистым перцем. Оно и перебьет.
— Ну, тогда давай.
Джаз играет, колечки дыма поднимаются, пельмешек все больше, разговоры все интереснее. Вот теперь вообще зашибись, так бы и лепил до утра, но тесто кончилось. Вот такие пельмешки у нас получились под джаз.
А бракованные мы сварили с душистым перцем и лавровым листиком. И съели, правда без арманьяка, потому что арманьяк под пельмени — извращение. А водки у нас дома не водится, не любим. Ну они и без этого хороши!
А по поводу бытовухи — вот не знаю, засосала она нашу семью уже или надо ещё лет 20 подождать. Но если и засосала, то не мешает. Не всё же любовь-морковь, надо и пельмешки налепить.
Любите друг друга, лепите пельмени и делайте тихий праздник из каждого дня своей жизни...
Подруга сидит в гостях: "Как тебе хорошо, все свое, бесплатное, и огурцы и помидоры и ягоды!" Уезжает с полной сумкой бесплатных банок с огурцами - помидорами, вареньями и т.д. К сестре едем тоже везем бесплатное. Друг мужа приезжает, тоже нагружаем. Банок - то много! Бесплатных... А потом слушаю подругу: "Вы когда ко мне за своими банками приедете? Мне уже надоело сумки по лоджии переставлять!" Друг, правда сам пустые банки привозит. Правда не те, что брал, другие, которые я потом на помойку выношу.. И вот надоело мне растить - крутить - дарить бесплатное... Семена, удобрения, навоз, лекарства от боли в спине, крышки, банки, сахар... Это только для них все бесплатное, а для меня - деньги и не малые плюс мое время. И решила я больше не сажать так много, чтоб потом раздавать. Все есть в магазинах. Пусть там покупают.
Бабушка устала от того, что её кошка постоянно рожает и отнесла её к ветеринару, но опытный врач сразу определил, кто её питомец.
Сотрудница ветеринарной клиники рассказала забавную историю, которую она до сих пор не может забыть.
Однажды в лечебницу пришла бабушка со своим питомцем. Хозяйка попросила сделать стерилизацию кошке, поскольку уже намучилась с ней. Вот только бабуля и предположить не могла, что это вовсе не кошка.
Женщина во время беседы с ветеринаром призналась, что у нее уже нет сил кормить и ухаживать за котятами, которых приносит её кошка. Со слов бабушки, это происходит каждый месяц. Кошка нагуляется, а потом приносит котят. Бабуля их выхаживает, кормит и раздает в хорошие руки. Через месяц опять по новой.
Старушка очень устала и попросила простерилизовать кошку, чтобы та больше не беременела. Выслушав хозяйку, ветеринар пришла в замешательство. Ведь кошка не может так часто рожать. Но бабуля настаивала на своём. В итоге врач послушала ее и забрала питомца на стерилизацию. А женщину попросила прийти попозже.
Кошечку стали подготавливать к стерилизации и вот так сюрприз! Кошечка оказалась котом. Сначала ветеринар решила, что у бабушки несколько питомцев и может просто она перепутала и принесла кота вместо кошки. И когда она пришла, у нее спросили. На что бабушка ответила, что у нее только эта кошка. И тогда ветеринар обрадовала ее, что у нее не кошка, а кот.
И тут стало понятно, что у бабули очень порядочный кот, который таскал домой своих же котят. Просто прирожденный папаша!😀
Наталия Давыдова.
Валера — боксер. И собака у Валеры — боксер. Зовут Гвоздь. Потому что ему забить на правила. Гвоздь живет у Валеры. Иногда у Гвоздя бывает такое страшное выражение морды, что мне очевидно, что это Валера живет у Гвоздя, а не Гвоздь — у Валеры.
Валера вечером гуляет с собакой.
Я вечером гуляю с детьми.
Про других собачек я говорю дочке: «Смотри, Катюня, собачка ГАВ — ГАВ. Хочешь погладить?».
Про Гвоздя я так не говорю. Ну нафиг.
Валера похож на своего питомца. Он суровый, как Гвоздь, только без слюней. Мы живем в одном доме, но в разных подъездах.
На Пасху я пыталась с ними подружиться. Хотела угостить Валеру куличом.
Сказала ему:
— Валера, Христос Воскрес.
Валера тяжело посмотрел на меня так, как Гвоздь смотрит на любимый мяч, подранный до дыр, и ответил четко и по делу:
— Знаю. Поздравляю.
Я хотела объяснить Валере, что Христос воскрес не только у меня, а у всех, и даже у Валеры, но не стала.
Про яички, которыми над стучать друг об друга, даже не заикнулась. Валера слишком буквален и прямолинеен для этой информации.
Валера тренирует Гвоздя злобно, но по-дружески. Учит его злости. Накачивает ненавистью. Команды «Сидеть!» и «Встать!» выполняем всем двором.
— Вот мяч, Гвоздь! Мяч — это большой кожаный пузырь. И ты, Гвоздь, большой кожаный пузырь. ФАС, Гвоздь, ФАС!
Однажды мой сосед по имени Иван Васильевич делал ремонт. С 8 утра до 23 вечера. Штробил, сверлил, стучал, громыхал. Выходные его не останавливали.
Я позволила себе сделать замечание Ивану Васильевичу. Встретила его во дворе и попросила шуметь в установленное законом время. У меня был маленький ребенок, и я боролась за право спать по субботам хотя бы до 9.
Иван Васильевич громко и визгливо объяснил мне, что я — курица, мои цыплята для него — чужие, и мои проблемы ему не интересны, а деньги в своем кармане — интересны, поэтому если я не могу потерпеть, то могу смело переезжать.
Иван Васильевич громко и унизительно кричал на меня на пяточке двора, доступном для обзора всему дому. Я растерялась от чужой наглости и понуро молчала. Со стороны мы выглядели как будто отец орет на дочь, которая принесла в подоле.
Я отошла в сторону, присела на скамейку, готовая заплакать. Меня оглушили наглостью, а муж на работе и защитить некому.
— Хочешь, мы его накажем? — спросил Валера, внезапно возникший передо мной. У него играли желваки. Гвоздь тяжело дышал рядом, готовый к мести.
Я испугалась, хотела сказать"Не надо", но Валера не стал ждать моего ответа.
К Ивану Васильевичу подошла процессия из Валеры и Гвоздя. Случилась экспрессия. Иван Васильевич сразу сменил профессию. И агрессию на депрессию. И вероятно конфессию, ибо стал молиться.
Я не знаю, что сказал ему Валера.
Может, он сказал не ему, а Гвоздю. Сказал Гвоздю, что Иван Васильевич — большой кожаный пузырь. И что фас.
Не знаю, но с того момента я спала по субботам сколько хотела.
Вчера вечером мы гуляли на площадке при свете фонарей. Весь день мы были заняты, и только в девять вечера вышли на променад.
Сын увлеченно бегал по площадке, сбрасывал перебродившую мальчишечью энергию. Я отвлеклась на дочь в коляске, потеряла его из виду.
Вдруг я увидела, как к сыну приближается стремительная тень, и через секунду поняла: это Гвоздь.
Сын бегал, чем дразнил Гвоздя, и тот бежал его наказать. У меня от ужаса пропал голос и здравый смысл, и я бросилась наперерез вместе с младшей спасать старшего.
То есть у Гвоздя могло быть сразу три кожаных пузыря: огромный, нормальный и маленький пузырик.
И тут раздался стальной голос Валеры, четкий, командный, резкий:
— СВОИ!!!
Гвоздь врезался в это слово, прям врезался и мгновенно выстроил новый маршрут, взяв влево.
Я застыла на месте. Меня обдали ужасом, и я обтекала паникой.
Ко мне сзади неслышно подошёл Валера и приказал в затылок:
— В этом районе никого никогда не бойся!!! Никого. Никогда. Поняла?
Я кивнула и прошептала пересохшими губами: «Спасибо».
Ну вот. Теперь я боюсь переезжать
Ангелы-хранители всегда являются в разных обличьях.
Ольга Савельева
Вcю неделю Иpина пepживала, ждaла у окна, ходила по злачным местaм, в которых частенько бывал ее любимый Гоша. С каждым днем надeжда на его возвращение угасала. К воскресенью она так отчaялась, что безумное предложение соседки – обратиться к гадалке – перестало казаться глупым.
В понeдельник Ирина нашла пpиличное фото, на котором oтчетливо видны глаза Гошеньки, оделась и отправилась к «прoверенной» вeдунье.
В нeбольшой кoмнатушке было душно. Меcто, где принимала страждущих гадалка, вовсе не походило на магические салоны: круглый стол советских времен, два стула, этажерка с фиалками. И никаких магических атрибутов вроде стеклянных шаров и больших черных книг с заклинаниями.
Ирина сeла на стул, молча протянула фото ведунье и громко выдoxнула, готoвясь yслышать страшное предсказание.
Гадалка мельком взглянула на снимок: «Я с кaртами работаю, фото не нужно», – сказала она и достала потрепанную колоду.
В центр стола гадалка положила крестового короля и начала сеанс. По мотанию головой и цоканью было понятно: расклад не предвещал ничего хорошего для измученного сердца Ирочки.
- Не переживай, сам вернется. Нагуляется и вернется: не может он без тебя все равно, – сказала после долгой паузы гадалка.
- Ох, уж вeрнулся бы... Я eго так жду, не сплю почти, грущу, ищу... – взволновано выдoхнула она.
- Не тaм ищешь. Он жив-здоров, гуляет. Смотрю, ходок тот еще. И рыжая у него какая-то, и мoлодая совсем. Не в первый раз он так с тобой поступает: ухoдит в загул, а потом к тебе бежит со всех ног. А ты всe прощаешь, – ведунья недовольно посмотрела на клиентку.
- Прoщаю... – в голосе Ирины звучало отчаянное смирение.
- Я тебе вот что скажу: до конца жизни он гулять будет. Сейчас вернется, а как приспичит – опять к своим шавкам побежит. А с тобой ему удобно, ты вон как его ждешь. И пригреешь, и накормишь. Ох, дура ты, пользуется он тобой, как хочет! – гадалка, не сдерживая эмоций, пыталась достучаться до Ирины.
- А как же? – она всхлипнула, – Конeчно накормлю, пригрею. Все они такие, кyда деваться, – Ира посмотрела ведунье прямо в глаза, надеясь пoлучить хоть каплю сочувствия.
- Видела всякое. Но что б так!... Ох, бывают мужики гулящие, но ты себе самoго большого кобеля нашла и маешься каждый раз! – отругала клиентку гадaлка.
- К..Кобель? Нaт же... Он не кобель, он кот! – на лице Ирины просияла нeжная улыбка безусловной, искренней любви.
- Как кот? Это я тебе что, на кота гадала? – гадалка взяла фото, которое даже не удoсужилась внимательнее рассмoтреть.
На счастливом семейном снимке красовалась Ирочка, ее муж и хoленый серый кот.
После сеанса Ира успoкоилась. Вернулась домой и стала ждать, как велела гадалка. А спустя два дня среди ночи под окнами раздалось пронзительное «Мя-а-а-у».
Ирина пoдскочила с кровати, пулей вылетела из квартиры и спустилась к пoдъездной двери, чтобы забрать домой своего любимого, слегка пoтрепанного после долгого загула Гошу: «Пойдем домой! Я тебе сметанки купила и курочку. Все как ты любишь, Гoшенька!».
Автор: Anаstаcinhа
Где то год назад ,на прогулке договорились с парнем из соседнего подъезда на вязку наших мопсов. У нас товар- скучающая пышная дама, у них купец- худощавый девственник, с набухшими тестикулами. Жила я на третьем этаже, в доме без лифта. И так получилось, что в день икс дочь соседей выходила замуж. И соответственно весь подъезд украшен шариками, ленточками, свадебными плакатами, а между моей дверью и соседской висит плакат "Невеста наша классная! Как ни крути- прекрасная". И происходит момент, от которого я дар речи потеряла. Стук в дверь, открываю, и стоит передо мной охриневший паренёк, держа своего купца в руках, теребя ему шерсть. И очень жалобным голосом говорит:" Ничего себе вы подготовились. А я даже к чаю ничего не принёс. Просто мы в первый раз. "
УЧИТЕЛЬСКАЯ ОШИБКА
На пороге моего кабинета тогда появилась наша новая учительница, Ирина Васильевна. Помню, как она только приехала к нам по распределению. Худенькая, глаза огромные, испуганные, а пальтишко на ней легонькое, совсем не для наших ветров. Дали ей третий класс. Прежняя-то их учительница на пенсию ушла, вот на молоденькую Ирочку этих деток и повесили. Детки шумные, шебутные, но все свои, деревенские. А среди них - Колька из Сосновки
Эх, Коля… Мальчонка этот был у нас в деревне как заноза. Мать его, Царствие Небесное, утонула, когда ему и шести не исполнилось. Отец, Петр, мужик неплохой был, да сломался. Стал к стакану прикладываться, горе свое топить. А мальчишка остался вроде как при отце, да сам по себе. Бегал по деревне в безразмерной куртке, шмыгал носом и смотрел на всех исподлобья, волчонком.
И появилась у него беда одна. Чуть что не по нему, слово ли кто скажет, замечание ли сделает - Колька тут же плюется. Да не просто так, а прямо в лицо норовит. Как котенок дикий, которого на улице пнули, и он теперь на каждую протянутую руку шипит.
Ирочка наша, Ирина Васильевна, с ним поначалу лаской пробовала. Оставит после уроков, сядет рядышком, заглядывает в глаза его колючие: «Коленька, ну что ж ты делаешь? Разве можно так?» А он молчит, сопит, а потом отвернется - и тьфу ей на туфли. И бежать.
И старшеклассники его ловили, за уши таскали. И бабы наши деревенские ругали, когда он у сельпо в очереди кому-то на подол плюнул. Ничего не помогало. Чем больше на него давили, тем злее он становился. Отгородился от всего мира этой своей слюной, как стеной непробиваемой.
А потом случился тот самый день. Октябрь стоял стылый, грязь на дорогах такая, что сапоги вязли. У Оленьки, одноклассницы Колиной, день рождения был. Девочка она светлая, добрая, из многодетной семьи. Мать ее кулек конфет купила - «Мишка на севере», редкость по тем временам. Оля гордая пришла, в белом фартучке, каждому по конфетке раздает. Подошла к Кольке. Протягивает ему сладость, улыбается:
- Угощайся, Коля.
А он… Он конфету на пол смахнул, шагнул к ней вплотную и плюнул. Прямо в ее круглое, раскрасневшееся от радости личико.
В классе повисла такая тишина, что было слышно, как за окном ветер сухую ветку об стекло бьет. Оля замерла, слезы огромные, как горошины, из глаз покатились, потекли по щекам, смешиваясь с Колькиным плевком.
Вот тут-то у Ирины Васильевны что-то внутри и оборвалось.
Я пустила в дом погреться цыганку с ребенком. Уходя, она сказала: «Твоя пустота заполнится к осени»
Это случилось в феврале. В тот год зима выдалась злая, с ветрами, которые забирались под куртку и выдували последнее тепло.
Я жила одна. Уже полтора года как одна.
Муж ушёл не к другой женщине, нет. Он ушёл к другой жизни. Сказал, что задыхается. Что ему нужно пространство. Что я слишком много хочу от него. А я хотела только одного: ребёнка. Но об этом потом.
Дом у меня небольшой. Частный сектор на окраине Калуги, улица Полевая. Соседи через забор, собака Тучка во дворе, три комнаты и кухня с окном на сад. Зимой сад выглядел как кладбище деревьев. Голые ветки, серое небо, тишина.
В тот вечер я варила гречку. Просто гречку с маслом. Телевизор бормотал что-то про погоду. Обещали минус двадцать три к ночи.
Тучка залаяла.
Не так, как на кошек. Не злобно, как на чужих мужиков. А растерянно. Будто не понимала, что делать.
Я вышла на крыльцо и увидела их.
У калитки стояла женщина. Невысокая, в длинной юбке до земли, в тёмной куртке поверх чего-то цветастого. Платок на голове, тёмный, с бахромой. На руках у неё сидел ребёнок. Лет двух, может, трёх. Закутанный в одеяло так, что торчал только нос. Красный нос.
Цыганка. Я это поняла сразу.
И первая мысль была: не открывать. Потому что все знают. Цыгане звонят, просят, а потом пропадают вещи. Или наговорят что-нибудь. Или начнут гадать, а ты и не заметишь, как отдашь кольцо с пальца.
Но ребёнок.
Маленький, замёрзший ребёнок на руках у матери в минус двадцать.
Я открыла калитку.
«Хозяйка, пусти погреться,» сказала она. Голос был тихий, без напора. Без той цыганской напевности, которую обычно показывают в кино. Обычный женский голос, уставший и хриплый от холода.
«Ребёнок совсем замёрз,» добавила она. И посмотрела мне в глаза.
Глаза у неё были тёмные. Почти чёрные. Но не хитрые. Просто глубокие, как колодец.
Я кивнула. Отступила в сторону.
Тучка даже не рыкнула. Прижала уши и ушла в будку. Вот это меня удивило. Тучка всех облаивала. Почтальона, соседку Валентину, даже мою маму. А тут молча спряталась.
Мы зашли в дом.
На кухне было тепло. Я подвинула ей стул ближе к батарее. Она села, не снимая куртки, и начала разматывать ребёнка. Это был мальчик. Чернявый, с круглыми щеками и огромными глазами. Он не плакал. Смотрел на меня внимательно, как взрослый.
«Чаю?» спросила я.
«Если можно.»
Я поставила чайник. Достала хлеб, масло, банку варенья из вишни, которую летом закрывала по привычке, хотя есть его было некому. Поставила всё на стол.
Она ела молча. Аккуратно. Отламывала хлеб маленькими кусками, мазала вареньем и давала мальчику. Тот брал двумя руками и жевал сосредоточенно, глядя на меня исподлобья.
«Как его зовут?» спросила я.
«Мирко.»
«Красивое имя.»
Она кивнула. Потом помолчала и спросила:
«А ты одна живёшь?»
Вопрос был простой. Но от него заныло где-то внутри. В том месте, где раньше жила надежда.
«Одна.»
«Давно?»
«Полтора года.»
Она ничего не сказала. Только посмотрела на стены. На кухне висели фотографии. Я и Серёжа на море. Я и Серёжа на чьей-то свадьбе. Серёжа с Тучкой на руках, когда та была щенком.
Я не снимала их. Не потому что ждала его обратно. А потому что стены без них казались ещё пустее.
Мирко доел хлеб и потянулся к варенью прямо ложкой. Мать мягко убрала его руку, но я сказала:
«Пусть ест. Мне не жалко.»
И он ел. Ложку за ложкой, серьёзно, как будто это была работа.
Мы просидели так минут сорок. Я не спрашивала, откуда они. Не спрашивала, куда идут. Было понятно, что ответы мне не понравятся. А она не врала. Просто молчала.
Потом мальчик уснул у неё на коленях. Она посмотрела на него, поправила одеяло и сказала:
«Спасибо тебе. Пойдём мы.»
«Куда? На улице минус двадцать с лишним. Оставайтесь до утра. У меня комната есть, чистая. Бельё дам.»
Она покачала головой.
«Нельзя. Нас ждут.»
Я не стала спорить. Помогла ей замотать Мирко обратно в одеяло. Он даже не проснулся. Только причмокнул губами, как будто ему снилось варенье.
В прихожей она обулась. Я протянула ей пакет.
Она думала, что осталась совсем одна, пока в её сломанный замок не вставил ключ новый сосед
Тишина в квартире казалась Марии Николаевне не просто звуком, а тяжелым, осязаемым одеялом, которое давило на плечи с самого утра. В свои пятьдесят восемь лет она оказалась в той пугающей точке жизни, когда прошлое уже закончилось, а будущее так и не наступило.
Мария подошла к окну. За мутным стеклом ноябрьский ветер гнал по двору мокрые, почерневшие листья. Серое небо плотно лежало на крышах пятиэтажек, не оставляя ни малейшего просвета. Точно так же не было просвета и в её мыслях.
Пять лет назад не стало её мужа, Вити. Обширный инфаркт, скорая, которая ехала слишком долго из-за метели, растерянный врач в прихожей… После этого жизнь потеряла краски, но у Марии хотя бы оставалась работа. Почти тридцать лет она проработала в районной библиотеке имени Чехова. Библиотека была её вторым домом, её спасением. Она знала каждый стеллаж, каждую потертую карточку в каталоге, знала вкусы постоянных читателей. Но четыре месяца назад всё рухнуло.
В район пришло новое начальство. Библиотеку решили модернизировать, превратить в «современное медиапространство». Появились молодые менеджеры с непонятными словами «коворкинг», «интерактив» и «трафик». Мария Николаевна, с её тихим голосом и привычкой бережно подклеивать старые тома, в новый формат не вписалась. Ей мягко, но настойчиво предложили написать заявление по собственному желанию.
До пенсии оставалось еще несколько лет. Накоплений у них с Витей отродясь не водилось — жили от зарплаты до зарплаты, помогали дальним родственникам, покупали книги. И вот теперь, спустя четыре месяца бесплодных попыток устроиться хоть куда-нибудь — от вахтера до гардеробщицы, — Мария оказалась на мели. Везде нужен был либо другой возраст, либо другие навыки.
Она отошла от окна и села за кухонный стол. На выцветшей клеенке лежали три купюры: две по тысяче и одна сторублевая. Рядом стопка квитанций за коммуналку. Цифры в них пугали. Если она оплатит хотя бы свет и воду, на еду останутся сущие копейки.
— Что же делать, Витя? — тихо спросила она, глядя на фотографию мужа в деревянной рамке. Виктор смотрел на нее с добрым прищуром, но ответить не мог.
Мария закрыла лицо руками. Впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно. Она всегда верила, что Бог не оставляет людей в беде, что за каждым испытанием кроется какой-то смысл. Но сейчас эта вера истончилась, превратилась в сухую, ломкую паутину. Ей казалось, что небеса просто забыли о ее существовании. Кому нужна одинокая, уставшая женщина в старой хрущевке?
В животе заурчало. Нужно было сходить в магазин, купить самых дешевых макарон, пакет кефира и половину буханки черного хлеба. Мария тяжело поднялась, надела старое, потертое на рукавах пальто, повязала пуховый платок и вышла в подъезд.
На улице было промозгло. Мокрый снег бил в лицо, забирался за воротник. В супермаркете у дома она долго стояла у полок, высчитывая в уме копейки, сравнивая цены на крупы. Взяла самую невзрачную пачку овсянки, буханку хлеба и пачку дешевого чая. На кассе расплатилась сторублевкой и горстью мелочи, которую выгребла из кармана.
Возвращаясь домой, она чувствовала, как холод пробирает до костей. Скорей бы в тепло, заварить чай, завернуться в плед и просто лежать, не думая о завтрашнем дне.
Мария поднялась на свой третий этаж, поставила тощий пакет на пол и достала связку ключей. Сунула длинный ключ в скважину старого советского замка, который барахлил уже пару месяцев. Повернула.
Замок жалобно скрипнул, механизм внутри щелкнул, но дверь не поддалась. Мария надавила сильнее. Еще поворот. И вдруг — резкий, сухой хруст.
Она отшатнулась. В пальцах осталась половина ключа. Вторая половина намертво застряла в замочной скважине.
Мария замерла, не веря своим глазам. Сердце ухнуло куда-то вниз. Она попыталась подцепить обломок ногтями, но он сидел глубоко. Рванула ручку двери — бесполезно. Тяжелая металлическая дверь, которую они с Витей ставили еще в девяностые, стояла насмерть.
Мы когда с женой поженились, нас все предупреждали:
— Вот, — мол, — у вас любовь-морковь, но это не надолго, а потом бытовуха затянет. Борщи, пелёнки и прочее. И никуда от этого не деться.
- Ну ладно, — мы решили, — раз не деться, то куда деваться. Будем решать проблемы по мере их возникновения. И забили.
С тех пор туча лет прошла, борщи, пелёнки — куда без них. По случаю последнего выходного дня решили, вот, пельменей налепить. Тоже типичная бытовуха. Я мясорубку раскочегарил, жена тесто замесила, сели делать. Я тесто раскатываю, супруга собирает, когда затоваривается раскатанными кружками, я присоединяюсь. Обсуждаем тесто, мясо, откуда слово «пельмень» пошло. Хорошо, в принципе, но чего-то не хватает. Завел музычку, гирлянду новогоднюю включил, гирлянда моргает, The Speakeasies' Swing Band играет. Лепим, слушаем, обсуждаем джаз. Хорошо, но можно ещё лучше.
— А вот у меня бутылка арманьяка дареная непочатая с Нового Года стоит, — говорю, — давай продегустируем.
- Арманьяк? Под пельмени? Да ты офигел.
— Не под пельмени, а под джаз. И под процесс.
- А, ну тогда разливай.
Налил по 50, джаз играет, пельмени лепятся, обсуждаем преимущества бюджетных арманьяков над небюджетными коньяками. Хорошо!
— У меня где-то сигара валялась, кстати. Под арманьяк то, надо!
— Милый, ты же не куришь! И в кухне надымишь.
- Да ладно, окно открою потом, пельмешки поставлю, с лавровым листиком, с душистым перцем. Оно и перебьет.
— Ну, тогда давай.
Джаз играет, колечки дыма поднимаются, пельмешек все больше, разговоры все интереснее. Вот теперь вообще зашибись, так бы и лепил до утра, но тесто кончилось. Вот такие пельмешки у нас получились под джаз.
А бракованные мы сварили с душистым перцем и лавровым листиком. И съели, правда без арманьяка, потому что арманьяк под пельмени — извращение. А водки у нас дома не водится, не любим. Ну они и без этого хороши!
А по поводу бытовухи — вот не знаю, засосала она нашу семью уже или надо ещё лет 20 подождать. Но если и засосала, то не мешает. Не всё же любовь-морковь, надо и пельмешки налепить.
Любите друг друга, лепите пельмени и делайте тихий праздник из каждого дня своей жизни...
Подруга сидит в гостях: "Как тебе хорошо, все свое, бесплатное, и огурцы и помидоры и ягоды!" Уезжает с полной сумкой бесплатных банок с огурцами - помидорами, вареньями и т.д. К сестре едем тоже везем бесплатное. Друг мужа приезжает, тоже нагружаем. Банок - то много! Бесплатных... А потом слушаю подругу: "Вы когда ко мне за своими банками приедете? Мне уже надоело сумки по лоджии переставлять!" Друг, правда сам пустые банки привозит. Правда не те, что брал, другие, которые я потом на помойку выношу.. И вот надоело мне растить - крутить - дарить бесплатное... Семена, удобрения, навоз, лекарства от боли в спине, крышки, банки, сахар... Это только для них все бесплатное, а для меня - деньги и не малые плюс мое время. И решила я больше не сажать так много, чтоб потом раздавать. Все есть в магазинах. Пусть там покупают.