Аналитика каналаMaxНаписано жизнью

Это был один из caмых cтрaшных годов в моей жизни. Это был 1993 год. В янвaре 1992 годa не cтaло моей мaмы. В мaрте 1993 - погиб мой друг Cерёжa, человек, которому я доверял и нa которого я мог положитьcя дaже больше, чем нa cебя. Мои друзья помогaли мне, кaк могли, но дело было в том, что они caми были не в лучшем положении, чем я. Я не буду опиcывaть подробноcтей, я cкaжу тaк - что тaкое "голод", я знaю не понacлышке. Однaжды вечером голод меня проcто доcтaл. Домa не было дaже зaвaрки. Денег, чтобы хоть что-то купить, тоже не было. Я нaдел cвоё пaльто, которое продувaлоcь нacквозь вcеми ветрaми - и вышел нa улицу. Я долго топтaлcя около подъездa, не решaяcь кудa-либо идти, но потом вcё же решилcя. Я пошёл нa хлебозaвод. Он был не cлишком дaлеко от моего домa. Погодa былa погaнaя - ветер. И мороcил мелкий дождь. Я добрaлcя до хлебозaводa, подошёл к проходной и поcтучaлcя. Нa мой cтук из cвоей кaморки выглянул cтaричок-вaхтёр и cпроcил: - Чего тебе? Я чеcтно ему ответил: - Хлебa... хоть немного, еcли можно. Cтaричок молчa открыл дверь и пропуcтил меня. Покaзaл рукой в темноту, в cторону cветящихcя окон цехa и cкaзaл: - Вон тудa иди, cынок, cкaжи тaм, что тебе нужен хлеб. Я пошёл. Чем ближе я подходил, тем cильнее был зaпaх хлебa, cвежего, горячего хлебa... Вы понимaете, что тaкое зaпaх хлебa для человекa, который не ел двa дня вообще ничего? Подошёл. Цех был cтaрый, cветилиcь окнa, cложенные из cтеклоблоков. Некоторые cтеклоблоки были выбиты, я зaглянул внутрь - нa рaccтоянии полуметрa от меня по конвейеру плыли бухaнки... Я отошёл от окнa и поднялcя по коротенькой леcтничке к двери цехa. Поcтучaлcя и приоткрыл. В лицо удaрил жaр. В цеху было шумно, тепло и cветло. И рaботaли женщины, в белых хaлaтaх и колпaкaх, кто-то зaпрaвлял здоровенные теcтомешaльные мaшины, кто-то cнимaл c конвейерa готовый хлеб, кто-то нacыпaл муку в кaкие-то ёмкоcти. Ближaйшaя ко мне женщинa, уже пожилaя, увиделa меня и cпроcилa: - Чего тебе, cынок? Я в этот момент яроcтно пытaлcя протереть очки, которые зaпотели, кaк нaзло. Зaмёрзшие пaльцы не cлушaлиcь. Нaконец, протёр, нaцепил очки нa ноc и попроcил: - Еcли можно, хлебa. Пожaлуйcтa. Женщинa aхнулa: - Дa что ты cтоишь тaм? Зaйди внутрь хотя бы! Я зaшёл, потому что моё пaльто cовcем не cпacaло от холодa. Я никогдa не зaбуду, кaк неcколько женщин проcто впихнули мне в руки не одну, a три бухaнки хлебa. Горячего, c пылу, c жaру. Я не выдержaл, отодрaл крaюху и вгрызcя в неё. Я грыз хлеб и блaгодaрил: - Cпacибо вaм, cпacибо! Пожилaя женщинa отвернулacь, чтобы я не зaметил, кaк cмaхнулa cлезу. Но я вcё рaвно увидел. Потом онa поcмотрелa нa меня и cкaзaлa: - Cынок, ты приходи. Приходи ещё, еcли нaдо будет хлеб. Я бормотaл cловa блaгодaрноcти и дaвилcя горячим мякишем. Потом поклонилcя им - и ушёл. Cтaричок-вaхтёр выпуcтил меня нa улицу: - Cынок, еcли что, я тебя пропущу, приходи. И я пошёл обрaтно домой, прижимaя к груди уже две c половиной бухaнки. Домой я донёc две. *** Я больше не ходил нa хлебозaвод. Не потому, что c того моментa мои делa резко нaлaдилиcь, a потому что нельзя было злоупотреблять добротой этих зaмечaтельных людей - ведь им могло здорово влететь, мaло ли... Cейчac уже тот хлебозaвод cнеcли, нa его меcте - "элитные новоcтройки". Но кaждый рaз, проходя по этой улице, я вcпоминaю и доброго cтaричкa-вaхтёрa и тех cовершенно зaмечaтельных, милых и добрых женщин, которые cпacли меня от голодa в тот холодный ноябрьcкий вечер. И ругaю cебя зa то, что дaже имён их не узнaл. Не узнaл вот... Но я их вcех помню. И не зaбуду никогдa... Cepгeй Шишкoвcкий

Tёткy Пaшy привезли из деревни. Стала она совсем старенькая. Тяжело с хозяйством управляться. Вот плeмянница Лида её в город и забрала к себе. Супруг Алексей не возражал. Он был тихий, сухопарый, в очках. И во вcём слушался безоговорочно свою громкоголосую и пышнотелую Лидoчку. — Не чужой человек. Тётка все-таки. У неё своих детей нет. А у меня мамочки нет теперь. Она тётки Паши на 30 лет моложе была, у отца их в другой семье родилась. И ведь надо такому случиться, мамочка моя так рано из жизни ушла, ох... Жалко тётку! Заберём! — вынесла вердикт Лидочка. Её дети, Костик и Ниночка, незнакомую тетю не знали. Да что там, Лида сама тётку Пашу пару раз видела. По телефону они не общались. Только письмами. Как выяснилось, ничего из современной техники у тети Паши вообще не наблюдалось. И вот она здесь, с ними. Маленькая, словно гномик (13-летний Костик её выше оказался). Волосики пушистые, словно одуванчик. В руках — узелок и сетка, какие в советское время выпускали. Два старых чемодана. На руках — пушистый рыжий кот. Он взглянул лениво на хозяев квартиры, спрыгнул на пол и пошел изучать территорию. — Это Мандарин. С собой взяла. Живая душа, уж не обессудьте, — проговорила тетя Паша. И добавила: — Вот вы какие у меня! Родные мои! *** Потом было застолье. С собой старушка солений-варений привезла. Лида удивилась тому, как её привередливые в еде дети уплетали за обе щеки варенье, огурцы, лечо и прочее. — Лидуся, дача есть у вас? Всего насажу, хоть здоровье уже и не то, но надо растить все! Без своего никак! — проговорила тетя Паша. Лида сказала, что дачи нет. Зачем она? Все купить можно. Да и некогда им. Она на двух работах, Алексей тоже. Детей-то видят урывками. Квартиру взяли в ипотеку, еще долго платить. — Дача нужна. Не смотри на меня так, Лида. Человек без земли не может. Купим. Приглядим участок, — и тетя Паша пошла в свою комнату. — Приглядим, ага. Крутимся, порой во всем себе отказываем. Тетка думает, что мы миллионеры, что ли? — ворчала Лида, моя посуду. На следующий день был выходной. Алексей блаженно валялся в постели и читал газету. Лида, крикнув, чтобы дети разогрели полуфабрикаты, решила еще подремать. Костик и 8-летняя Ниночка привычно уткнулись в телефоны. Кот Мандарин сидел возле них. Вошла тетя Паша. — Чего это делаете? — поинтересовалась. Костик и Ниночка принялись наперебой объяснять. И даже показывать. Тетя Паша качала головой. Потом сказала: — У нас в деревне тоже такие видала. Попроще. А я и не завела себе что-то. Надобности не было. Вашей маме письма писала, мне так сподручней. Нужная вещь, хорошая. Получается, в любой точке человека найти можно. Полезное изобретение. Ладно, кладите их и пойдемте со мной!

Тридцать лет он был рядом... — Мама, Ваня не вернулся! Его нигде нет! Анна Степановна выронила полотенце. Люба стояла на пороге, без платка, в расстёгнутой куртке. Лицо белое, губы трясутся. — Как нет? Он же с ребятами за шишками ходил. — Ребята вернулись. А он отстал. Говорят, побежал за белкой в сторону Гнилой пади. Звали, звали… Мама, уже темнеет! Анна посмотрела в окно. Над тайгой висели тяжёлые октябрьские тучи. Начинался мелкий холодный дождь. К ночи он мог перейти в снег. — Петру звони, — сказала она и сама удивилась, какой твёрдый у неё голос. — Петя всю тайгу здесь знает. Мужиков пусть поднимает. Через час у сельсовета собралось человек двадцать. С фонарями, с ружьями, с собаками. Командовал старший брат Анны, Пётр Степанович. Ему шёл шестьдесят восьмой год, он хромал на левую ногу. Но в тайге до сих пор разбирался лучше любого молодого. — Разбиваемся по трое, — распоряжался он. — Гнилую падь прочёсываем цепью. Через каждые сто шагов кричим и слушаем. Ракетницы у всех есть? Кто найдёт — две красные. — Петя, — Анна схватила брата за рукав. — Петя, найди его. Пётр посмотрел на сестру. Что-то мелькнуло в его глазах, какая-то старая, давняя боль. Он накрыл её руку своей. — Найду, Аннушка. Ты дома жди. Свет в окне не гаси. Если Ванька сам выйдет, пусть видит, куда идти. Мужики ушли в темноту. Люба побежала с ними, хотя её не пускали. Анна осталась одна. Она поставила керосиновую лампу на подоконник. Электричество в деревне часто отключали в непогоду, а лампа не подведёт. Села у окна и стала ждать. За окном шумел дождь. Тикали ходики на стене. И в этой тишине к Анне Степановне пришли воспоминания, от которых она тридцать лет пыталась убежать. Вот так же она когда-то сидела у этого окна и ждала Мишу. Михаил Ворохов был лесником. Высокий, светловолосый, молчаливый. Они поженились весной, когда ей было двадцать восемь, а ему тридцать. Прожили вместе всего полгода. Самые счастливые полгода в её жизни. Осенью Мишу отправили на дальний участок, на сплав леса по северной реке. На всю зиму, до весны. Он уезжал и обещал писать каждую неделю. Писем не было. Ни одного. А в марте пришёл Петя. Сел за этот самый стол и долго молчал. Потом достал из кармана сложенный листок. — Аня. Миша письмо прислал. Мне, не тебе. Просил тебе передать на словах. — Что передать? Петя, что? — Другую он нашёл. Там, в городе. Не вернётся он, Аня. Просит не искать. Анна тогда даже не заплакала. Сидела и смотрела на брата, будто не слышала. Попросила показать письмо. Петя сказал, что сжёг его в сердцах. Не хотел, чтобы она это читала. А через месяц Анна поняла, что ждёт ребёнка. Любу она растила одна. Работала на ферме, потом в школе завхозом. Замуж больше не вышла, хотя сватались. Мишину фамилию так и не сменила. Сама не знала почему. Гордость, наверное. Или глупая надежда, которую она гнала от себя все эти годы. Люба выросла, выучилась на фельдшера, вернулась в родную деревню. Родила Ванюшку. И Ванюшка стал для Анны всем светом в окошке. Белобрысый, вихрастый, с серьёзными серыми глазами. С Мишиными глазами. Анна никому об этом не говорила. Под полночь заглянула соседка, тётя Шура. Принесла пирогов и посидела рядом, держа Анну за руку. Говорила, что Ванька парень толковый, не пропадёт. Что мужики у нас бывалые, к утру найдут. Анна кивала и смотрела в окно. Потом соседка ушла, и Анна снова осталась одна со своими мыслями. …Ночь тянулась бесконечно. Дождь перешёл в мокрый снег. Время от времени Анна выходила на крыльцо и смотрела в сторону тайги. Ни одной ракеты. Только далёкие голоса: «Ва-а-ня-а!» Под утро она задремала на стуле. И не видела, как с дальней стороны деревни, от старой лесовозной дороги, к её дому шёл человек. Ваня уже не плакал. Он плакал вчера, когда понял, что заблудился. Потом плакал ночью, когда пошёл дождь. А теперь он сидел под большой елью, обхватив коленки. И только дрожал.

Полинка улизнула из квартиры в тот момент, когда мамкины гости уже вошли в привычный градус, тянущий на подвиги и похоть. В этот раз ей ничего съестного не удалось утянуть со стола, мамкин хахаль, дядя Толя, стиснул её в своих лапищах и захохотал, словно идолище. Изловчившись, Полинка укусила мерзкого дядьку за руку и дала дёру, как только он, взвыв от боли, отпустил девочку. Пробежав три лестничных пролёта вверх, она спряталась на площадке у мусоропровода, за старым диваном, выброшенным кем-то из жильцов. Полинка давно привыкла к ежедневным попойкам матери и её постоянно меняющихся собутыльников, но никто из них раньше её так не лапал. Девочка тряслась, как осиновый лист, от страха и слёз, непрерывно льющихся по грязному личику. Да и животик подводило от голода уже вторые сутки. Руслан вошёл в подъезд типовой девятиэтажки, построенной ещё во времена советского союза. Мама попросила его заглянуть к её подруге, Тамаре Игнатьевне, занести лекарства и продукты. Тётя Тома была женщиной одинокой, поэтому семьёй своей всегда считала Руслана, его матушку Клавдию Петровну и его отца Александра Захаровича, ушедшего в лучший мир четыре года назад. Руслан любил Тамару Игнатьевну, словно родную тётушку, с самого его рождения тетёшкавшуюся с ним, дарившую подарки и баловавшую самыми вкусными пирожками и тортами. Он давно предлагал ей переехать в их большой дом, где было бы гораздо удобнее заботиться о пожилой уже женщине, но она наотрез отказывалась. Сегодня Руслан намеревался вновь поговорить с ней серьёзно. В нос ударил характерный «букет» запахов мышей, мочи и застарелого перегара. И почему такая подъездная вонь устойчива только в старых домах, в стены она въедается что ли?! Лифт, естественно, не работал. Вздохнув, Руслан, шагая через ступеньку, начал восхождение на пятый этаж. Почти дойдя до цели, он услышал тихие всхлипывания и скулёж. Остановившись и прислушавшись, мужчина определил, где находится «источник» странных звуков, и приблизился к дивану. За предметом чьего-то недавнего интерьера он увидел…Маугли. Ну, только что в подобии одёжки. При ближайшем рассмотрении, «Маугли» оказалась тощей, грязной, нечёсаной девчушкой, лет пяти. Она в страхе уставилась на Руслана, враз закусив губёшки и боясь шевельнуться. Восстановив дар речи, мужчина заговорил тихо и ласково, чтобы ещё больше не напугать эту, невесть откуда взявшуюся на заплёванном подъездном полу малышку: - Привет, я – Руслан, не бойся, малыш, я тебя не обижу. Девчушка всё ещё настороженно глядела на высокого, красивого, хорошо одетого дяденьку, явно не имевшего отношения к компании её мамаши. Она утёрла слёзки ладошками и пролепетала: - Здравствуйте. - Если ты вылезешь из своего укрытия, я приглашу тебя в гости к моей тётушке Тамаре, она живёт на пятом этаже и, думаю, будет очень рада угостить нас обоих чем-нибудь вкусненьким, - мужчина ласково улыбался девчушке, хотя, на самом деле, ему сейчас хотелось орать и крушить всё вокруг, а ещё надавать лещей тем, кто довёл этого ангелочка до такого состояния. - Бабушка Тамара твоя тётя? – малышка, уже более доверчиво смотрела на Руслана, - Она очень добрая и часто угощает меня пирожками, ооочень вкусными! - Так ты тоже любишь тётушкины пирожки?! Это самая вкусная вкуснятина на свете, которую я когда-либо ел! Тогда мы точно с тобой подружимся, малыш! Не бойся, вылезай! Полинка стала выбираться из своего укрытия, уже без опаски вложив свою ручонку в руку Руслана, помогавшего девочке. Тётя Тамара распахнула двери сразу, словно сидела рядом в засаде. - Здравствуй, милая тётушка, а я сегодня не один! – Руслан обнял и расцеловал Тамару Игнатьевну, почти сразу отстранившую его и обратившуюся к девчушке: - Полинка, солнышко моё, опять?! – на глаза пожилой женщины набежали слёзы.

Вот оно все наше детство. Без телефонов и планшетов😊

Воспитательница в детском саду помогала одному из детей надеть ботинки. Он попросил о помощи, и она поняла, почему. Несмотря на все ее усилия, она не могла натянуть на него сапоги. Когда второй сапог был на ноге, она едва смогла восстановить дыхание. Она чуть не заплакала, когда маленький мальчик сказал: «Ольга Николаевна, вы надели ботинок не на ту ногу». Она посмотрела на обувь и, конечно же, он был прав. Снять ботинок было не легче, чем обуть его. Ей удалось сохранять спокойствие, когда она с трудом обувала ему сапог на правую ногу. – Затем он объявил: «Это не мои сапоги». Она закусила язык, но не закричала: «Почему ты не сказал мне раньше?» Еще раз она изо всех сил пыталась помочь ему снять неподходящие сапоги. Затем он сказал: «Это ботинки моего брата. Моя мама заставила меня обуть их. Она не знала, должна ли она смеяться или плакать. Она собрала все свое мужество, чтобы снова натянуть сапоги на мальчика. Она сказала: «Теперь, где твои перчатки?» Он сказал: «Я положил их в свои сапожки…».

— Я люблю другую, а ты воспитывай детей сама! — Мужчина ушел в закат без алиментов, а спустя 20 лет пришел... — Я люблю другую, а ты воспитывай детей сама! — Витя, опомнись. Кириллу семь лет, Полинке только пять исполнилось. У нас холодильник пустой, а на заводе зарплату второй месяц задерживают. Как я одна? На что? — А это уже не мои проблемы, Вера. С меня хватит этой серости, пеленок, твоих вечных щей и штопаных носков. Я мужчина, я жить хочу! Настоящей жизнью, понимаешь? А не вот этой вашей нищетой. На развод сама подавай, если приспичит. И на алименты даже не думай строчить — я официально нигде числиться не буду, найду как выкрутиться. Счастливо оставаться. Входная дверь захлопнулась с сухим, хлестким стуком, от которого в прихожей сиротливо звякнуло старое треснутое зеркало. На дворе стоял ноябрь тысяча девятьсот девяносто пятого года. За окном хрущевской двушки моросил липкий, холодный дождь пополам со снегом. В коридоре пахло сырой шерстью и дегтярным мылом. Вера стояла посреди кухни, сжимая в руках мокрое вафельное полотенце. Из детской, едва слышно шаркая шерстяными носками, вышли двое. Кирилл держал за руку младшую сестренку. Глаза у мальчика были взрослыми и темными, не по годам сосредоточенными, а Полина тихо шмыгала носом, прижимая к груди плюшевого зайца с оторванным ухом. — Мама, папа больше не придет? — тихо спросил Кирилл. Вера медленно опустилась на корточки, обняла обоих детей, уткнувшись лицом в их пушистые макушки, пахнущие детским мылом, и сглотнула подступивший к горлу колючий ком. — Не придет, сынок. Теперь мы втроем. Но мы справимся. Обязательно справимся. Жизнь не спрашивала, есть ли силы. Жизнь требовала платить по счетам, покупать ботинки на вырост, варить супы и проверять тетрадки по математике. Вера работала бухгалтером на городской автобазе с восьми утра до пяти вечера. В пять она бежала не домой, а в круглосуточную пекарню на углу улицы Советской — мыть полы и фасовать горячий подовый хлеб до полуночи. Спала по четыре часа на старом продавленном диване. Руки ее, когда-то мягкие и белые, покрылись мелкими трещинками от щелочного раствора и жесткой воды, под глазами залегли несмываемые синие тени. Виктор исчез как в воду канул. В городе говорили, что он уехал в областной центр с молодой продавщицей из ювелирного, потом крутил какие-то мелкие перепродажи на рынке, перебивался случайными заработками, выпивал и хвастался перед собутыльниками своей «вольной птичьей долей». Ни копейки, ни открытки на день рождения детям от него за все годы так и не пришло. Судебные приставы лишь разводили руками: имущества нет, прописки постоянной нет, взять нечего. А дети росли. Кирилл рано понял цену каждой заработанной копейке. В двенадцать лет он уже помогал дяде Грише в соседнем гаражном кооперативе: подавал ключи, отмывал в керосине замасленные детали карбюраторов, подметал яму. От него пахло бензином и металлическим цехом, но зато к первому сентября он сам купил себе и сестре добротные тетради, цветные карандаши и настоящий кожаный пенал. После девятого класса Кирилл поступил в политехнический техникум на автомеханика. Учился днем, по ночам работал на шиномонтаже. Парень обладал редким природным чутьем к механизмам: по звуку работы мотора мог безошибочно определить, где стучит клапан или сбоит зажигание. Полина росла тихой, усидчивой и сердобольной. Когда мать падала от усталости, девочка варила простой картофельный суп, гладила школьную форму и тихонько сидела с книгами у настольной лампы. Она окончила школу с серебряной медалью и поступила в медицинский колледж, а затем и на вечернее отделение медицинского института. Шли годы. Серая полоса бедности постепенно отступала перед упорным, слаженным трудом маленькой семьи.

Ты мне больше не дочь! Ночь выдалась промозглой, такой, что даже собаки в деревне попрятались по конурам, не подавая голоса. Аня шла по раскисшей от осенней сырости тропинке к дому, и чувствовала, как холод пробирается под лёгкое пальто. Ей было девятнадцать, и она возвращалась домой позже, чем следовало, чем позволял отец. Она подошла к калитке, которая предательски скрипнула, выдавая её с головой, и замерла на секунду, прислушиваясь к тишине. Но дом молчал, чернея провалами окон. Аня вошла в сени, стараясь ступать как можно тише, сняла сапоги, которые показались ей невероятно тяжёлыми, и толкнула дверь в комнату, шагнув в густую, хоть глаз выколи, темноту. И в ту же секунду, когда она сделала первый шаг в эту черноту, вспыхнул свет, бьющий по глазам, заставивший её зажмуриться и втянуть голову в плечи, как нашкодивший котёнок. На табурете, посреди комнаты, сидел отец. Григорий Петрович. Его лицо и так суровое и замкнутое, сейчас казалось высеченным из камня, настолько жёсткими были складки у рта и нахмуренные брови. Перед ним на столе лежала пачка папирос. — Явилась, — произнёс он, и голос его ударил по ушам, как набат. — Ну что, нагулялась? Аня молчала, опустив глаза в пол. Чувствовала, как щёки заливает краска стыда, а горло сжимается спазмом, не давая вымолвить ни слова. — Я тебя спрашиваю, — отец поднялся, и табурет под ним скрипнул, отъезжая назад. — Ты где шляешься по ночам? Ты знаешь, сколько времени? — Папа, я… — начала она, но он не дал ей договорить, резко взмахнув рукой, будто отрубая воздух. — Молчи! — рявкнул он, и в этом крике было столько злости, что Аня вздрогнула всем телом, чувствуя, как предательская дрожь охватывает её с новой силой. — Ты что, гулящая? Ты зачем позоришь меня перед всей деревней? Думаешь, я не знаю, с кем ты там таскаешься по кустам? Думаешь, люди не видят? Мне уже все уши прожужжали, что твоя дочь гуляет, а ты, Григорий, сидишь и ничего не делаешь! — Это неправда, — прошептала Аня, но даже ей самой этот шёпот показался жалким и неубедительным. — Неправда? — отец шагнул к ней, и от него пахло табаком. — А что тогда правда? Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Ты гулящая. Он не ударил её, никогда не бил, но его слова были хуже побоев, они хлестали по лицу, оставляя невидимые раны. Аня стояла, боясь пошевелиться, боясь дышать, и в этот момент она поняла, что тайна, которую она носила в себе последние два месяца, больше не может оставаться тайной, потому что рано или поздно всё вылезет наружу, и тогда будет ещё страшнее. Прошло несколько недель, наполненных тошнотой по утрам, слабостью и постоянным, гложущим чувством тревоги. Аня старалась есть мало, чтобы не вызвать подозрений, носила широкие кофты, но мать, Нина Ивановна, женщина тихая и незаметная, всё поняла раньше, чем дочь решилась сказать. Она ничего не спросила, только однажды, когда они остались вдвоём на кухне, посмотрела на Аню и покачала головой, и в этом жесте было столько печали и понимания, что Аня не выдержала и разрыдалась, уткнувшись в материнское плечо. А потом был вечер, когда отец вернулся из райцентра, где он пытался найти того самого парня, Диму, который сбежал в город, как только узнал о беременности. Сбежал, не оставив ни адреса, ни телефона, ни даже записки. Просто исчез, растворился в серой мгле городских улиц, оставив после себя разрушенные надежды. Григорий Петрович вернулся мрачнее тучи. — Собирай вещи, — сказал он, войдя в комнату и даже не взглянув на брюхатую дочь, которая сидела на кровати, поджав колени к груди. — И чтоб духу твоего здесь не было. — Папа… — Аня вскочила, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Папа, подожди, я… — Я сказал, собирай вещи! — заорал он так, что задрожали стёкла в окнах. — Ты мне больше не дочь! Убирайся, и чтоб я тебя больше не видел!

Задремав под пледом, Ольга услышала, как муж делит их накопления по телефону. По телевизору показывали какое-то ток-шоу. Оля сама не заметила, как веки отяжелели и она погрузилась в сладкую полудрему. Разбудил ее голос Виктора. Он сидел на балконе, и Оля хорошо слышала его. – Да спит она, спит, – негромко говорил муж. – хоть из пушки пали. Оля не пошевелилась. – Интересно, с кем это он, – лениво подумала она и стала слушать. – Мариночка, ну я же тебе говорю, все продумано, – продолжал Виктор. – Сначала переведу деньги матери. А потом уже подам на развод. Пока суд да дело, выяснится,в конце концов, что на бумаге у нас с Олей ничего и нет, все у мамы лежит… В трубке о чем-то поинтересовались. – Ой, да не! – коротко рассмеялся муж. – Олька, она простая как три рубля и в таких делах что дите малое. Так что не переживай. Ну а потом мы с тобой… В ушах зашумело. Оля стиснула зубы. – Двадцать шесть лет… – думала она. – Двадцать шесть лет вместе... Речь шла об их общем вкладе. Оля считала эти деньги подушкой безопасности. Виктор, судя по всему, тоже. Вот только делить их он собирался не с ней… Теперь стали понятны его частые задержки на работе. Оказывается, у него завелась какая-то Марина… В ту ночь она не сомкнула глаз. А наутро уже знала, что ей следует делать.

Соня. Ботинки тетка Галя забирала каждый вечер. Так повелось как-то сразу после нежданных новостей. Уносила к себе и ставила под кровать. – Чтоб не бегала куда не надо, – объяснила она племяннице в первый вечер после ее приезда. Каждый раз, когда за теткой закрывалась дверь, у Сони горели уши. Она и не бегала. Куда побежишь на седьмом месяце, в шерстяных носках, если до Верхнеозерска шестьдесят километров и автобус ходит два раза в неделю? Окно ее комнаты было заколочено снаружи досками. Между нижними досками оставалась щель в ладонь. – От воров,– объяснила тетя. – У Федоровых летом лодку украли. Воровать у тети Гали было нечего, кроме телевизора и племянницы, и Соня хорошо понимала, которую из двух вещей стерегут. Она ложилась на бок, лицом к доскам и клала ладонь на живот. Димкин ребенок толкался в одно и то же место, под ребра справа. – Ну чего ты, – шептала ему Соня. – Спи давай. Никто нас тут не тронет. Сама она в это, впрочем, не верила. Димка был старше ее на два года. Учился заочно, работал, жил пока с матерью. Узнав о том, что Соня беременна, он сразу же предложил ей выйти за него замуж. И Соня согласилась… но вмешался отец. Узнав обо всем, он произнес только одно слово: – Телефон. Соня отдала ему телефон. Отец убрал аппарат в карман. Если бы он тогда начал бушевать, было бы легче, ей-богу. Но он просто пошел смотреть футбол. Больше Соню в школу не пустили и отправили с глаз долой, к тете Гале в глушь, в село под названием Ключи. В школе отец сказал, что Соня находится в Москве на лечении, и в школе поверили. *** Отца в Верхнеозерске знали все, его шесть магазинов, которые называли просто, «Шубинские», были рассыпаны по всему району. А осенью он шел на выборы в районное собрание. Мать встала на его сторону. – Папу весь район знает. Не позорь его, – процедила она. Соню сперва к врачу понятно какому отправили. Тот осмотрел ее и вынес вердикт: прерывать нельзя ни в коем случае. Пусть рожает. О том, что будет после родов, не говорил никто. Тетка на любой вопрос отвечала одинаково: – Отцу лучше знать. Ешь давай, остынет. – Раз не говорят, – решила Соня, – значит, надо слушать. Слушать пришлось недолго. Телефон в Ключах ловил только у забора, на лавке под Сониным недо-окном. Тетка звонила брату оттуда по вечерам, и, ввиду плохой слышимости, кричала в трубку на всю улицу. – Да слышу я, слышу! Ну а я что, я ничего. Пара хорошая, говоришь? Из области? Ну и слава богу. А Римка-то оформит? Ну да, она ж своя... – Тетушка помолчала. – Ну да, ну да... А чего тянуть, в самом-то деле? Чтобы привыкла? Потом она заговорила о картошке, которая в этом году была шибко мелкая, и о том, что надо латать крышу на сарае. Соня не сразу поняла. Для того чтобы сошлись все пазлы, ей потребовалось подслушать несколько тетиных разговоров. Картина вырисовывалась… такая себе. После того как она родит, ребенка собирались забрать и отдать в другую семью. Чтобы, значит, отца не позорить… А Риммой звали главврача из местного родильного дома. И она была готова – понятное дело, не просто так – помочь отцу… После всего Соню отвезут обратно в Верхнеозерск, в десятый класс, похудевшую и «вылеченную» в Москве… Девчонки еще будут спрашивать, как там столица… А она будет прятать глаза и что-нибудь мямлить в ответ. Ночью Соня не спала. Под утро она тихо сказала ребенку: – Не отдам. Слышишь? Не отдам, и все. И стала думать, кому написать. Выходило, что только Диме. Дима был растерян, как и она, но обещал «разобраться». Телефона у нее не было, и письмо пришлось писать от руки. Адрес Димин она, разумеется, знала, а вот индекс пришлось добывать. Письмо получилось сухим, но зато честным. В конце она написала так: «Если можешь, забери нас». Почтальонка Зина приезжала в Ключи на велосипеде по средам с районной газетой для тетки и сидела с ней на лавке до тех пор, пока не выговорятся обе. Говорили они про цены, про чужих мужей и хохотали на всю улицу.