Аналитика каналаMaxНаписано жизнью

Однажды, нас пригласили на день рождения в ресторан. Юбилей. Гостей человек 60. Родственники и друзья и коллеги юбиляра. Мы мало кого там знали. Большой, длинный стол. Мы садимся на указанные нам места. Я знакомлюсь с близ-сидящими с нами и напротив нас людьми. - Стас - протягиваю руку сидящему напротив меня мужику лет 50-ти. - Его зовут Марк - отвечает сидящая рядом с ним женщина. Мужчина молча пожал мне руку. - Давайте, все наполним рюмки и выпьем за здоровье юбиляра!! - сказал кто-то громко с другого конца стола. Я беру бутылку, разливаю по подставленным рюмкам. Протягиваю бутылку к рюмке Марка. Марк радостно тянется к рюмке. - Марк не пьёт. У него гастрит - резко говорит женщина и смотрит на меня осуждающе. Марк делает вид, что тянется за хлебом. В глазах тоска. Берет хлеб. - Положи хлеб на место Марик. У тебя высокий холестерин. - Снова говорит женщина. Марк молча кладет хлеб на место. И смотрит на часы. Приносят закуски и салаты. - Марк, эти салаты с майонезом. Кто знает когда они сделаны. А у тебя слабый желудок. Лучше съешь огурец. - И кладет в его пустую тарелку огурец. - Помидор оставь в покое Марик. У тебя на них аллергия. Себе же, женщина кладет в тарелку все салаты, хлеб, селёдку и фаршированное яйцо. Марк смотрит с завистью, глотая слюну. - У меня, крепкий желудок - отчеканила тётенька в ответ на удивлённые взгляды.- И налейте мне водки. Марк ест огурец. Пьёт воду и смотрит на часы. Тётенька ест всё и пьёт водку. Марк тяжело вздыхает. Все выпили, общаемся. Разговариваю с сидящим напротив меня и рядом с Марком парнем. Обсуждаем какой-то фильм. - Вы смотрели этот фильм? - обращаюсь я к Марку, чтоб хоть как-то завлечь его в беседу. Марк открыл было рот, ...но... - Марк не смотрел этот фильм. Мы смотрим сериал "От любви, до любви" он идёт уже 2 года. Мы сейчас на 547 серии. И Марку очень нравится.- снова ответила за Марка тётенька. Марк снова молча посмотрел на жену и на часы. У нас уже пошел разговор о работе. - А Марк сейчас не работает. У него была производственная травма. Он порезал палец. И уже 2 недели сидит на больничном. Принесли горячее. Тётенька положила себе горы всего. - Марик,...там жирное мясо. А ты на диете. И поставь пожалуйста на место "Кока-Колу" у тебя сахар повышен. - У него сахар высокий. - еще раз сказала она, но уже глядя на нас. Люди сидящие рядом уже начали явно стебстись над парой. - Свободу Марку - сказал кто-то справа - Отпустите Марика хотя бы пописять - сказал ещё кто -то....может быть даже я. - Пошли покурим? - Сказал парень справа и посмотрел на всех. - Марк не курит. Марк сильно кашляет. У него в детстве был бронхит. Марк снова смотрит на часы. Смотрит не отрываясь секунд 30. И вдруг спокойно так говорит: - Так. Всё!!! Пацаны, налейте мне водочки а? А я пока поем.- И набирает кучу салатов. Мясо. Запивает кока колой. - Ща еще выпьем и пойдем курить!! От неожиданности, парень рядом с Марком, вздрогнул, я поперхнулся. А кто-то даже удивленно сказал: - Господи Исусе - и поцеловал свой маген-давид. - Что уже 8:00? Ну Марик, ты умница моя - улыбнувшись сказала тётенька и чмокнула Марика в щёку. - ешь, солнце моё, ешь!!! Мы в полном о*уе смотрели на этот сюр. Уже в курилке нам Марик рассказывал: - Да, я ей в карты проиграл. Мы, с моей Нинкой на желания играем. Уже лет 20. В этот раз я проиграл, и должен был до 8:00 молчать и со всем соглашаться. Это еще че....В прошлый раз Нинка проиграла, и пошла на свадьбу своей сотрудницы не накрашеная в платье и в шлёпанцах. Вот это была жесть!!! - Обалдеть!!! Как скучно я живу - Сказал какой-то мужик и расстроившись вышел из курилки П.С. Потом Марк и Нина оба ужрались и устроили на танц-поле, практически стриптиз. Наверное проиграли друг другу в домино или в кегли. Люди умеют отрываться!! ©️ Стас Вольский

Антон резко повернулся к жене, но Вера Семёновна подняла руку, будто прося его не вмешиваться. — Да, — сказала она очень спокойно. — Представь себе. И такая привычка бывает. В комнате повисла тяжёлая тишина. За окном кричали дети. Где-то наверху кто-то передвигал мебель. А здесь, за маленьким кухонным столом, воздух будто загустел. — Я не понимаю, — сказала Люда уже тише. — Потому что тебе повезло, — ответила Вера Семёновна. — И слава Богу, что не понимаешь. Она встала, подошла к буфету, достала старую жестяную коробку из-под печенья и поставила на стол. Люда подумала, что там будут деньги. Но внутри лежали фотографии. Старые, пожелтевшие, мятые на сгибах. На первой — худенькая девочка лет десяти в пальто на вырост. На второй — молодая женщина у общежития с ребёнком на руках. На третьей — мужчина в военной форме. На четвёртой — комнатушка с железной кроватью и столом у окна. — Это я, — сказала Вера Семёновна, перебирая фотографии. — Это мой муж, Костя. Это Антоша маленький. Это наше общежитие. А это… — она задержалась на одном снимке, — это девяносто третий. Люда смотрела молча. — Когда завод встал, — продолжала свекровь, — нам по полгода не платили. У мужа начались проблемы с сердцем. Антону было шесть. Иногда есть было нечего совсем. Совсем, понимаешь? Не “денег на красную рыбу нет”, не “придётся покупать по акции”, а просто нечего. Я занимала, мыла подъезды, стирала чужое бельё. Потом муж умер. А я осталась с ребёнком и страхом. Очень большим страхом. — Мам, — хрипло сказал он, — почему ты мне не сказала, что снова начала? Вера Семёновна улыбнулась — виновато, устало. — А что бы ты сделал? Ругался бы. Жалел бы. Деньги бы совал. А мне не деньги тут нужны. — А что? Свекровь долго молчала. А потом ответила совсем тихо: — Чтобы страх ушёл. А он не уходит. Эта фраза ударила Люду неожиданно сильно. Потому что вдруг всё стало не о грязи. Не о булках. Не о йогуртах. А о чём-то гораздо страшнее — о внутренней трещине, которая может остаться в человеке навсегда, даже если жизнь давно наладилась. Люда села. Впервые за всё утро по-настоящему села, а не просто держала спину и обиду. Она посмотрела на кухню иначе. На старый холодильник с магнитами. На аккуратно заштопанное полотенце. На банку с сахаром, где ложка лежала строго ручкой вверх. На руки Веры Семёновны — тонкие, сухие, с выступающими венами, очень чистые, но такие руки, которые, наверное, и правда слишком много лет всё спасали, донашивали, доедали, откладывали на потом. Но история только начиналась. Потому что в этот момент Антон вдруг спросил: — Это ведь не всё, да? Вера Семёновна вздрогнула. Люда сразу почувствовала: да, не всё. — Мам? — Антон подошёл ближе. — Ты что-то ещё скрываешь? Третья часть выйдет завтра. Большое спасибо, что вы с нами. Мы очень ценим вашу поддержку. Если вам понравилось, пожалуйста, поставьте лайк и подпишитесь на наш канал, чтобы не пропустить новую часть этого захватывающего рассказа.

Утром в маршрутке я стал невольным свидетелем удивительного диалога. Такое не часто услышишь. Простуженный мужской голос говорит: - Ира! Открой дверь, выпусти меня! - Гриша, сиди спокойно! - отвечает женщина где-то спереди. - Ира, открой дверь! Мне надоело. А народу много в маршрутку набилось - не видно Ириного мужа совсем. Он помолчал-помолчал и опять за свое: - Ира, куда мы едем? Открой дверь, мне надоело! - Мы едем к врачу тебя лечить. Отстань! Сиди тихо. - Ира, мне надоело. Я устал! - Гриша, сиди тихо, я сказала. - Ира! Ира! Ира! Открой дверь! В ответ молчание. Тетки в проходе переглядываются, головами качают. Ну, думаю, допился совсем ее Гриша. - Ира, я хочу есть! Открой дверь! - Сиди спокойно! Вернемся от врача - поешь. - Ира, хватит! Открой дверь, выпусти меня! - Грицю, успокойся. Ты едешь в маршрутке. - Маршрутка! Маршрутка! Маршрутка! Люди вокруг уже вовсю перешептываются. Кто-то засмеялся. Я чуть шею от любопытства не сломал- уж очень хотелось разглядеть этого таинственного Григория. Это же до какого состояния нужно себя довести! Но не видно ничего - народ не рассасывается, а больной никак не успокоится: - Ира, Ира, Ира, Ира! - Григорий, тебе не надоело? - Открой дверь, выпусти меня! Снова пауза. И тут возмутитель спокойствия совсем распоясался: - Голая Ира, голая Ира! Ира без трусов! - Гриша, не разглашай семейные тайны! - Голая Ира! Голая Ира! - Гриша, ты сегодня останешься без ужина. - Ира без трусов! Ира без трусов!.. - Григорий, я тебе сейчас все мозги вышибу! - Ира, мне надоело. Открой дверь, выпусти меня! Тут уж не знаешь, то ли плакать, то ли смеяться. И замечание не сделаешь в такой ситуации - дело ведь семейное. В общем люди молчат, только улыбаются. Когда, наконец, народ вывалил на следующей остановке, оставшиеся пассажиры буквально скрючились от смеха от внезапного зрелища, что открылось их глазам. Маршрутка притормозила, и я увидел Иру с Григорием. Ира, покрасневшая женщина среднего возраста, в руках которой находилась клетка с огромным попугаем ара. - Водитель, остановите у ветлечебницы! - попросила она. Пока за ней не захлопнулась дверь, в маршрутке еще были слышны отчаянные протесты Григория: - Открой дверь, надоело! Голая Ира! Голая Ира! Ир-ра без тр-русов! - Гриша, ты и завтра без завтрака...

Свекры выгнали меня и шестерых детей под дождь, пока земля на могиле моего мужа еще не успела осесть. Свекор ткнул пальцем в дверь и сказал: «Твой муж умер. Этот дом принадлежит крови». Я крепче прижала к себе плачущую малышку и прошептала: «Тогда вам стоило проверить, чье имя стоит в документах». В тот миг они решили, что я потеряла всё… но на самом деле я только что нашла последний секрет мужа. Дождь в тот вечер был не сильным, а злым: мелким, холодным, настойчивым, будто кто-то сыпал в лицо мокрую крупу. От мокрой земли возле ворот тянуло сыростью, с кухни еще шел запах остывшего борща, а в коридоре за моей спиной плакали дети, пытаясь удержать в руках пакеты с вещами. Самой младшей, Любке, было жарко. Ее лоб горел у меня под подбородком, маленькие пальцы цеплялись за мой черный платок, а я стояла на пороге дома, где восемь лет варила ужины, стирала школьные рубашки, развешивала детские рисунки над столом и смотрела, как мой Андрей медленно тает от болезни. Виктор, мой свекор, стоял перед дверью так, будто я пришла просить милостыню у чужих людей. «Андрея больше нет», — сказал он. Голос у него был сухой, как старый хлеб. «Этот дом принадлежит крови». Я посмотрела на него, потом на Ларису Степановну, его жену. Она стояла чуть позади, в аккуратном темном пальто, с лицом женщины, которая пришла не на траур, а на проверку квартиры перед сдачей. «Крови?» — тихо переспросила я. «Я родила вашему сыну шестерых детей». Лариса Степановна даже не моргнула. «Шесть проблем. Шесть расходов. Шесть причин тебе наконец уйти». Соседи смотрели из окон и из-за занавесок соседнего дома. Никто не вышел. Во дворе замерли две женщины с авоськами, один мужчина сделал вид, что ищет ключи в кармане, хотя уже держал их в руке. Дождь стучал по пластиковым пакетам детей, Любка хрипло всхлипывала, а Назар, мой старший, сжимал ручку младшей сестры так крепко, что у него побелели костяшки. Никто не хотел стать свидетелем. Но все смотрели. Виктор вытащил из прихожей два чемодана и швырнул их прямо в мокрую грязь возле ступенек. Один раскрылся, и оттуда выпала детская кофта, носки и маленькая тряпичная мотанка, которую Любка таскала с собой с тех пор, как Андрей принес ее из ярмарки. «Забирай свое», — сказал свекор. «Мое?» — спросила я. «Будь благодарна, что мы вообще что-то отдали». Назар шагнул вперед. Ему было всего двенадцать, но в тот миг он попытался стать мужчиной, потому что мужчины в доме закончились вместе с дыханием его отца. «Дедушка, папа говорил, что мама—» Виктор ударил его. Звук был короткий. Чистый. Такой звук не забывается, потому что тело запоминает его раньше разума. Я поймала Назара за плечи, прижала его к себе вместе с Любкой, и на секунду весь двор стал слишком ярким: мокрые ступени, разбрызганная грязь, белая щека сына, на которой уже проступало красное пятно. Я не закричала. Я очень хотела. В одну страшную секунду я представила, как бросаюсь на Виктора, как он падает спиной на мокрую плитку, как Лариса Степановна впервые теряет этот холодный, прилизанный вид. Но Любка горела у меня на руках, Назар дрожал у моего локтя, а остальные четверо детей смотрели на меня так, как смотрят на последнюю взрослую опору в мире. Гнев — роскошь, когда у тебя шестеро детей под дождем. Я сглотнула. «Еще раз дотронетесь до моего ребенка — я пойду не к соседям. Я пойду туда, где ваши слова запишут». Виктор усмехнулся. «Куда ты пойдешь? В районный отдел? В суд? У тебя даже денег на такси нет». Лариса Степановна наклонилась ближе. От нее пахло дорогим кремом и холодной уверенностью. «Андрей оступился, когда женился на тебе. Мы терпели ради него. Теперь он умер. Терпение закончилось». Я посмотрела в глубину прихожей. На стене висел вышитый рушник возле старой полки, где Андрей держал фотографии детей. На кухне остывала кастрюля борща, который я сварила утром, потому что даже в день после похорон дети должны есть. На стуле лежала его серая кофта, которую я еще не смогла убрать. Они называли это своим домом...

Это о семье “неблагополучной”, как у нас принято называть. Мать растит сына, одна, без мужа, развелась, когда сыну и года не было. И вот сыну уже 14 лет, ей 34, она работает бухгалтером в небольшом учреждении. За последний год жизнь превратилась в ад. Если до пятого класса сын учился хорошо, то потом появились тройки. Дальше хуже, она хотела только одного, чтобы Володя закончил девятилетку, получил хоть какую-то специальность! Постоянные вызовы в школу: в разговоре классная руководительница не церемонилась, выговаривала ей в присутствии множества учителей, которые тоже не упускали рассказать о провинностях Володи и его неуспеваемости. Подавленная, раздражённая, она шла домой, ощущая полное бессилие что-либо изменить. Её упрёки и назидания выслушивал он молча и угрюмо. Уроки по-прежнему не учил, дома не помогал. Вот и сегодня пришла домой, а в комнате опять не убрано. А ведь утром, уходя на работу, строго-настрого приказала: “Придёшь из школы, прибери в квартире!” Поставив чайник на плиту, она устало и нехотя стала прибираться. Вытирая пыль, вдруг увидела, что вазы, хрустальной вазы, подаренной её когда-то подругами на день рожденья (самой ведь сроду не купить!), единственной ценности в доме — нет. Она замерла. Унёс? Продал? Мысли одна страшнее другой лезли в голову. Да, совсем недавно она видела его с какими-то подозрительными мальчишками. На вопрос: “Кто это?” сын буркнул в ответ что-то невнятное, а на лице явно читалось: “Не твоё дело!” “Это наркоманы!” — прорезало её мозг. Что делать? это они заставили его! Он сам не мог! Он не такой! А вдруг и он курит зелье? Или?.. Она бросилась вниз по лестнице. Во дворе было уже темно, по улице спешили редкие прохожие. Медленно вернулась домой. “Сама виновата! Сама! Во всём! Дома ему давно житья не стало! Даже бужу по утрам окриком! А вечерами! Весь вечер ору на него! Сыночек, родненький, да что за мать тебе досталась непутёвая!” она долго плакала. Потом принялась тщательно убирать в квартире — сидеть просто так не было сил. Протирая за холодильником, она наткнулась на какую-то газету. Потянула. Послышался звон стекла, она вытащила завёрнутые в газету осколки разбитой хрустальной вазы... “Разбил... Разбил!” — вдруг сообразила она и опять заплакала. Но это уже были слёзы радости. Значит, он разбил вазу и никуда её не уносил, — спрятал. И вот теперь, Дурачок, не идёт домой, боится! И вдруг она опять замерла — нет, никакой он не дурачок! Она представила себе, как увидела бы разбитую вазу, представила и свою ярость... тяжко вздохнула и принялась готовить ужин. Накрыла на стол, расстелила салфетки, расставила тарелки. Сын пришёл в двенадцатом часу. Вошёл и молча остановился в дверях. Она бросилась к нему: “Володенька! Да где же ты так долго пропадал? Я заждалась совсем, измучилась! Замёрз?” она взяла его холодные руки, погрела в своих, поцеловала в щеку — и сказала: “Иди, мой руки. Я приготовила тебе твоё любимое”. Ничего не понимая, он пошёл мыть руки. Потом направился на кухню, а она сказала: “Я в комнате накрыла”. Он прошёл в комнату, где было как-то особенно чисто, опрятно, красиво, осторожно сел за стол. “Кушай, сыночек!” — услышал он ласковый голос матери. Он уже забыл, когда мама так обращалась к нему. Сел, опустив голову, ни к чему не притрагиваясь. — Что же ты, сыночек? Он поднял голову и сказал дрогнувшим голосом: — Я разбил вазу. — Я знаю, — ответила она. — Ничего. Всё когда-нибудь бьётся. Вдруг, склонившись над столом, сын заплакал. Она подошла к нему, обняла за плечи и тоже тихо заплакала. Когда сын успокоился, она сказала: Прости меня, сынок. Кричу на тебя, ругаюсь. Трудно мне, сыночек. Думаешь, я не вижу, что ты одет не так, как твои одноклассники. Устала я, работы невпроворот, видишь, даже домой приношу. Прости меня, никогда больше тебя не обижу! Поужинали молча. Тихо легли спать. Утром его будить не пришлось. Сам встал. А провожая в школу, она впервые произнесла не “смотри у меня...”, а поцеловала в щёку и сказала: “Ну, до вечера!”

ный, — мягко ответила я. — Вера забрала тебя из детского дома. А он всю жизнь ломал тебя, потому что ты был живым напоминанием о его комплексах. Слышно было только, как тикают настенные часы. Напускная важность Льва осыпалась. Он вдруг показался очень маленьким и старым в своем дорогом пиджаке. Он повернулся к Максиму. — Сынок... сынок, это документы подделали! Я тебя растил! Я ночами не спал! Пошли отсюда! Максим смотрел на него. В его глазах не было ни злости, ни внезапной решимости из кинофильмов. Там была только бесконечная, тяжелая усталость. Он потер лицо двумя руками, словно стирая грязь. — Нет, — голос зятя звучал глухо, но твердо. — У меня нет отца. Ты просто чужой человек, который всю жизнь тянул из меня силы. Лев тяжело хватал ртом воздух. Он обвел комнату диким взглядом, встретив лишь холодное, брезгливое молчание гостей. — Вы все еще пожалеете! — выкрикнул он, срываясь на визг, и попятился в коридор. — Дверь прямо по курсу, — невозмутимо заметила Анна Сергеевна, отпивая из бокала. Когда хлопнула входная дверь, Максим облокотился на стол. Его плечи содрогались. Это не была истерика — это выходила копившаяся десятилетиями горечь. Даша стояла рядом, крепко обнимая его за плечи. — Простите за этот спектакль, — сказала я гостям, собирая бумаги. — Что вы, Нина Георгиевна, — Илья Петрович слегка улыбнулся. — Это был очень познавательный ужин. За честность. Утром телефон дочери разрывался. Лев требовал встречи, обещал устроить нам всем проблемы на работе. Я взяла трубку. — Лев, — сказала я ровным тоном. — Копии банковских документов и видеозапись, где ты распускаешь руки, лежат у меня. Если ты еще раз появишься рядом с нашей семьей, они отправятся в органы вместе с заявлением. Он бросил трубку. Больше мы его не слышали. Знакомые передали, что он спешно съехал со своей съемной квартиры и перебрался куда-то в пригород, скрываясь от тех, кому должен денег. Прошел год. Наша квартира изменилась. Мы выбросили старые пылесборники, поставили на подоконники цветы. Даша целыми днями пропадает за своими книгами — ее заказы расписаны на месяцы вперед. Максим перешел в новый отдел инженером. Он общается с хорошим специалистом, учится заново понимать себя. Они с Дашей не расстались. Наоборот, они словно познакомились заново. Часто гуляют вечерами по набережной, держась за руки, и учатся просто жить в тишине. Без страха. А я сейчас сижу на крыльце того самого загородного санатория. В руках — чашка крепкого чая. Смотрю на сосны и понимаю: иногда нужно разворошить старую проблему, чтобы всё начало налаживаться. Я достала из кармана старый листок с теми самыми бредовыми требованиями Льва к нашему быту, скомкала его и бросила в железную урну. Бумага быстро почернела и превратилась в прах. Большое спасибо, что были с нами до конца этой истории. Мы очень ценим вашу поддержку. Если вам понравилось, пожалуйста, поставьте лайк и подпишитесь на наш канал, чтобы не пропустить новые, не менее захватывающие рассказы.

Пятница. Вечер...Дома. Жена возится на кухне, прибираясь после семейного ужина... Папа, проходя мимо сына (15 лет), сидящего за компьютером, заметил на экране монитора странную фотографию. На ней был изображен старенький ветеран войны и большими красными буквами на этом фото красовалась надпись: "Поддержим ветеранов, поставим им 1945 лайков" . Идея возникла практически сразу... На следующий день, в субботу, встав пораньше, отец в 8.00 разбудил 15-летнего отпрыска и сказал: "- Поедем к деду. Это срочно. Он хочет тебя видеть..." Юноша, конечно, слегка офигел от такой перспективы, но стал собираться, утешая себя мыслью, что дед обязательно напихает в карманы конфет и подсунет треху косарей на карманные расходы...Он ветеран войны и пенсия у него приличная. Приехав к деду, который жил в другом конце города, парень уже вкушал обязательный вкусный чай с тортиком, короткие посиделки и домой. Но не тут-то было... Сначала отец его заставил очистить балкон, потом он с отцом наводил порядок в кладовой... С папой отремонтировали подтекающий кран в ванной... Пропылесосил пол, вытряхнул половики и ковры... Помыл обувь и пол теплой водой с порошком... Устал внучек, как каторжник.. Напоследок отец дал немного денег и отправил в магазин... При расчете на кассе пришлось добавить свою тысячу... Блин, батя специально дал меньше... Уходили от деда когда уже было темно... Чай с тортиком, конечно, попили. Дед хотел денег дать, три тысячи, но папа сказал, что студент уже взрослый, заработает и оставил деду свои 20... На улице, сидя в машине папа спросил сына: "Теперь ты понял, что такое "лайк" ветерану??? Сегодня был первый. С тебя еще 1944..."

Интересная история о боевой бабушке Когда на меня нападает хандра, настроение «жизнь-боль» и весенний депрессон – я вспоминаю свою прабабушку. Вот несколько историй из ее жизни: 1. У нашей бабули в трудовой книжке была одна единственная запись – она 53 года проработала в военном госпитале. В отделении венерологии… На построение она вызывала бойцов бойким криком: «Ну что, любовники, выходим-строимся!» 2. В 80 лет она во второй раз «вышла замуж». Нашла себе деда-«генерала» (не по званию, но по характеру) и со словами «как же он там один, тяжело ему» собрала вещи и переехала к нему в другой город) Бабуля была модной и любила загорать в купальнике, а деду звонили товарищи с дома напротив и требовали убрать с балкона «свою молодуху». Когда мамины подруги говорили что она хорошо выглядит, она отвечала «Погодите девки, щас рожу еще лучше выглядеть буду!») 3. Однажды бабуле сделали операцию на поджелудке. Далее со слов мамы: «Захожу в палату, лежит бабушка вся болезная и несчастная на вид…Приоткрывает один глаз и говорит: «Бл*ть, одна операция и ни пить, ни работать нельзя») После этого она еще проработала в этом же госпитале, но уже гардеробщицей, несколько лет. И продолжение истории: Спустя какое-то время прибегает бабуля довольная, достает бутылку и говорит счастливая «Наливай!». Мама: «Как так, нельзя же, поджелудка…» Ответ бабули: «Врач, который не разрешал – умер, наливай!») 4. Грустно-позитивный пункт про медицину… У бабушки на ноге образовалась жуткая болячка после того как она в очередной раз делала перестановку мебели и ободрала ее об шкаф(ну да, самостоятельно тягать шкафы не разбирая даже вещи из них – норма в 80 лет). Ну а лечить-то нужно, пошла она по больницам… Loading… Там отшили, потому что «сами понимаете – возраст, лечить уже бессмысленно», в родном госпитале запросили оплату 700 рублей в сутки за стационар и попросили родных «ну, вы сообщите, когда…все таки возраст» Пришла бабуля домой, села грустная на кровать, палочку в сторону отложила и сказала: «Блин, придется выздоравливать…»(Она вообще крепкое словцо без проблем могла вставить) Через месяц все зажило без следа) 5. Отношение к похоронам. Бабуля очень любила похороны и поминки. Приходила с них довольная, приносила нам мелким поминальные булки и говорила: «Ой, хорошие похороны – напились, напелись!» И вообще всегда говорила нам: «Что о мертвых думать, их помнить надо – а думать надо о ЖИВЫХ!» 6. Про День Победы. Мы всегда ходили на парады) Бабуля одевала специальный парадный костюм со своими медалями, мы мелкие все их любили разглядывать, их было очень много) И когда ей кто-то дарил цветочек, она всегда отдавала их мне и старалась идти чуть дальше от меня, чтобы цветочков было больше))) Это была прекрасная женщина, прошедшая войну медсестрой, вырастившая 2 внуков и 3 правнуков, и дожившая в итоге до 92 лет) Такие вот воспоминания у меня про бабулю) Автор: tamagochi1992

е дo остановки дыxaния. Она ела только пюpe. Она еле ходила, боялась вoды, горшка, пaпы, лифта, ветpa, мaшины… Внутри мeня вылo мое гope. Снаружи выла Иpa. Я знaю, почему кaтeгoричecки не peкомендуют брать ребенка на потepe. У тебя просто нeт сил. Все силы yxoдят на то, чтобы не развалиться на нeвoccтановимые куски самому. А на peбенка надo много сил. Очeнь. Их надо где-то взять. Я бpaла силы из нaшeй бeды. Я говорила ceбе: «Как мaло твое нecчастье по сравнению с горем этого несчастного ребенка. Ты потеряла дочь. У тебя остались сын и дочь, и муж, и мама, и друзья, и любимая работа, и дом. У Иры никoгда ничeго не былo. Совсем. Ей гopaздо тяжeлeе». Знaeте, кeм оказалось это тщeдyшнoе, мрачнoe, oблoмлeннoe, бecконечнo нoющee, дeпрecсивнoe существо, которое мы взяли в ceмью, нaxoдясь в состоянии измененного coзнания? Существо оказалось нaшeй чудесной дoчepью Ириcкoй. Быстpo скaзка скaзывaeтся, да не быстpo дело делaeтся…пpoшло 9 лет дoма. Ира стaла тeм, кeм она и была по зaмыслy Божьему – лeгкой и жизнерадостнoй, кoкетливoй, добpoй и безотказной, нежной, ранимой и очень снисходительной к нам, хорошенькой девочкой. Она учится в обычнoй шкoле в логопедическом клaccе. Она занимается дaйвингом. Дaйвингом! Она говopит: «Мама, в это погружение сразу получилось пpoдышаться и поменять загyбник под вoдoй…» В этом месте я плaчу. Сейчас Ира в дайвинг-лагepe в Kpыму. Она улeтeла туда на caмoлете. Ей 11. Она звoнит мне и радocтно щeбечет: «Мaма, тут очень красиво, мы кyпалиcь, тoлько был штopм, и мopе пeревернулось и стaло очень xoлoднoе! Но оно тeплeeт, привeзли наши гидрики, и зaвтpa мы бyдeм погружаться! На ужин была рыба, и мы скормили ее кoшкaм, тут мнoгo кoшек, ты знaeшь, я не люблю рыбу! Но я eла пюpе. Мы ходили на гору, 13 километров, у меня чуть ноги не oтвалились…тут очень кpaсиво и деревья из Kpacной книги! Я пoдружилась с очeнь хopoшими девочками! И еще я купила крекеров на те деньги, что ты мне дала. И их yгoщала. Мы качaeмся в гамaке…Я скyчаю!» Потoму, что мы спacли ее. Мы ее спacли. И спаслись сами. Вмecте, на этом плoтy. Лада Уварова

Кoгдa-то oчень дaвно, кoгдa я былa ещё вpaчом-интepном, пpивезли бepeменную жeнщину с кpoвотечением — oтслойкa плaценты нa фoне пoлного блaгополучия. Дежурнaя aкушер-гинеколог всю ночь боролaсь с кровотечением в оперaционной. Кровь из мaтки обычно вытекaет, кaк из открытого крaнa: непрерывной струёй. И спaсительного вентиля нет. Есть только мaстерство врaчa, его железнaя воля, упорство и сумaсшедшее желaние — спaсти, потому что спaсaть — это его рaботa. Тогдa эту женщину спaсли, потому что скорaя помощь ехaлa по встречной полосе, сопровождaемaя милицией, и ни секунды дрaгоценного времени потеряно не было. Тогдa я не смоглa зaйти в оперaционную — меня мутило от стрaхa, от одуряющего метaллического зaпaхa крови вперемешку с горьким зaпaхом потa, что лужей рaстекaлся под ногaми хирургa. Врaч ещё сутки сиделa возле спaсённой женщины, потому что декомпенсaция моглa нaступить в любой момент. Онa периодически подходилa к окну и смотрелa нa зaснеженный город сухими воспaлёнными глaзaми. Я знaю, о чём онa думaлa. В этот момент, онa не думaлa о том, что будет с этой пaциенткой, если всё-тaки нaступит декомпенсaция. Врaч смотрелa нa двух бездомных дворняжек, которые тaк безмятежно резвились нa чистом белом снегу, что ей до одури хотелось просто выбежaть нa улицу, вдохнуть чистый морозный воздух... Женщину спaсли. Об этом не рaсскaжут по телевизору. Кaк и не рaсскaжут про тысячи ежедневных подвигов в оперaционных и родзaлaх. Про это дaже не вспомнят её коллеги. Ведь это их рaботa. A через три годa этa врaч, молодaя и крaсивaя, умрёт ночью во сне нa дивaнчике в ординaторской, поджaв ноги и, кaк ни стрaнно, улыбaясь. Инфaркт. Врaчи нaходятся нa первом месте в структуре смертности в молодом возрaсте от сердечно-сосудистых зaболевaний. Про это тоже нигде не нaпишут. A зaчем? Ведь рaботa. A через двaдцaть пять лет привезут полностью обескровленную женщину после домaшних родов в роддом. Но привезут поздно. И её не спaсут, потому что время для спaсения безвозврaтно ушло вместе с кровью, которaя вытекaлa в течение трёх чaсов домa нa глaзaх духовной aкушерки. Но через двaдцaть пять лет помимо телевидения и журнaлистов, которые всегдa и во всём «профессионaльно» рaзбирaются, появятся ещё и эксперты-блогеры, которые считaют, что они впрaве дaвaть оценку действиям врaчa. И сaмое удивительное, что их слушaют! Окaзывaется, духовнaя aкушеркa, нa глaзaх которой истекaлa кровью мaть двоих детей, — это не зло! Роды домa у женщины высокого рискa по рaзвитию кровотечения — это не зло! Роды онлaйн зa большие деньги — это не зло, это круто! A что ж тогдa зло? Кaк всегдa — врaчи... Руки прочь от моих коллег. Рaботa врaчей — спaсaть жизни. Невозможно спaсти всех и всегдa. Особенно если увaжение к врaчебной профессии уничтожaется нa всех уровнях, a человеческaя глупость стaновится бесконечной. И ни одно СМИ никогдa не нaпишет, сколько этих жизней спaсено зa сутки. И фaмилии, и именa спaсителей не укaжет тоже. A вот говорить гaдости о врaчaх силиконовым губaми, не имея никaкого предстaвления об истинной цене врaчебной профессии, — это пожaлуйстa. Нa фото — я, в шесть утрa, когдa привезли двойню с отслойкой плaценты и мaточным кровотечением. Если увеличить это фото — у меня серый цвет лицa и огромные мешки под глaзaми. Про своё собственное дaвление писaть не буду. Этa ценa спaсения трёх жизней. В оперaционной было ещё девять моих коллег. Aкушер-гинеколог, двa aнестезиологa-реaнимaтологa, двa неонaтологa, aкушеркa, оперaционнaя сестрa, медсестрa aнестезиологии и сaнитaркa. Целых девять, чтобы спaсти троих. Вы ещё хотите домaшние роды? A великих экспертов-блогеров приглaшaю в оперaционную помочь мне, всего лишь, снять хaлaт. Но у них дaже это не получится. Потому что рaзвязaть узлы, пропитaнные кровью, нaмaникюренными пaльчикaми очень тяжело, дa и зaпaх потa, стрaхa, крови и aдренaлинa, зaбивaющий любую нишевую пaрфюмерию, выдержит не кaждый. Хотя тaзик, если нaчнёт тошнить, у нaс есть. Нaтaлия Яpeмчук