Аналитика каналаMaxНаписано жизнью

Свекры выгнали меня и шестерых детей под дождь, пока земля на могиле моего мужа еще не успела осесть. Свекор ткнул пальцем в дверь и сказал: «Твой муж умер. Этот дом принадлежит крови». Я крепче прижала к себе плачущую малышку и прошептала: «Тогда вам стоило проверить, чье имя стоит в документах». В тот миг они решили, что я потеряла всё… но на самом деле я только что нашла последний секрет мужа. Дождь в тот вечер был не сильным, а злым: мелким, холодным, настойчивым, будто кто-то сыпал в лицо мокрую крупу. От мокрой земли возле ворот тянуло сыростью, с кухни еще шел запах остывшего борща, а в коридоре за моей спиной плакали дети, пытаясь удержать в руках пакеты с вещами. Самой младшей, Любке, было жарко. Ее лоб горел у меня под подбородком, маленькие пальцы цеплялись за мой черный платок, а я стояла на пороге дома, где восемь лет варила ужины, стирала школьные рубашки, развешивала детские рисунки над столом и смотрела, как мой Андрей медленно тает от болезни. Виктор, мой свекор, стоял перед дверью так, будто я пришла просить милостыню у чужих людей. «Андрея больше нет», — сказал он. Голос у него был сухой, как старый хлеб. «Этот дом принадлежит крови». Я посмотрела на него, потом на Ларису Степановну, его жену. Она стояла чуть позади, в аккуратном темном пальто, с лицом женщины, которая пришла не на траур, а на проверку квартиры перед сдачей. «Крови?» — тихо переспросила я. «Я родила вашему сыну шестерых детей». Лариса Степановна даже не моргнула. «Шесть проблем. Шесть расходов. Шесть причин тебе наконец уйти». Соседи смотрели из окон и из-за занавесок соседнего дома. Никто не вышел. Во дворе замерли две женщины с авоськами, один мужчина сделал вид, что ищет ключи в кармане, хотя уже держал их в руке. Дождь стучал по пластиковым пакетам детей, Любка хрипло всхлипывала, а Назар, мой старший, сжимал ручку младшей сестры так крепко, что у него побелели костяшки. Никто не хотел стать свидетелем. Но все смотрели. Виктор вытащил из прихожей два чемодана и швырнул их прямо в мокрую грязь возле ступенек. Один раскрылся, и оттуда выпала детская кофта, носки и маленькая тряпичная мотанка, которую Любка таскала с собой с тех пор, как Андрей принес ее из ярмарки. «Забирай свое», — сказал свекор. «Мое?» — спросила я. «Будь благодарна, что мы вообще что-то отдали». Назар шагнул вперед. Ему было всего двенадцать, но в тот миг он попытался стать мужчиной, потому что мужчины в доме закончились вместе с дыханием его отца. «Дедушка, папа говорил, что мама—» Виктор ударил его. Звук был короткий. Чистый. Такой звук не забывается, потому что тело запоминает его раньше разума. Я поймала Назара за плечи, прижала его к себе вместе с Любкой, и на секунду весь двор стал слишком ярким: мокрые ступени, разбрызганная грязь, белая щека сына, на которой уже проступало красное пятно. Я не закричала. Я очень хотела. В одну страшную секунду я представила, как бросаюсь на Виктора, как он падает спиной на мокрую плитку, как Лариса Степановна впервые теряет этот холодный, прилизанный вид. Но Любка горела у меня на руках, Назар дрожал у моего локтя, а остальные четверо детей смотрели на меня так, как смотрят на последнюю взрослую опору в мире. Гнев — роскошь, когда у тебя шестеро детей под дождем. Я сглотнула. «Еще раз дотронетесь до моего ребенка — я пойду не к соседям. Я пойду туда, где ваши слова запишут». Виктор усмехнулся. «Куда ты пойдешь? В районный отдел? В суд? У тебя даже денег на такси нет». Лариса Степановна наклонилась ближе. От нее пахло дорогим кремом и холодной уверенностью. «Андрей оступился, когда женился на тебе. Мы терпели ради него. Теперь он умер. Терпение закончилось». Я посмотрела в глубину прихожей. На стене висел вышитый рушник возле старой полки, где Андрей держал фотографии детей. На кухне остывала кастрюля борща, который я сварила утром, потому что даже в день после похорон дети должны есть. На стуле лежала его серая кофта, которую я еще не смогла убрать. Они называли это своим домом...

Утром в маршрутке я стал невольным свидетелем удивительного диалога. Такое не часто услышишь. Простуженный мужской голос говорит: - Ира! Открой дверь, выпусти меня! - Гриша, сиди спокойно! - отвечает женщина где-то спереди. - Ира, открой дверь! Мне надоело. А народу много в маршрутку набилось - не видно Ириного мужа совсем. Он помолчал-помолчал и опять за свое: - Ира, куда мы едем? Открой дверь, мне надоело! - Мы едем к врачу тебя лечить. Отстань! Сиди тихо. - Ира, мне надоело. Я устал! - Гриша, сиди тихо, я сказала. - Ира! Ира! Ира! Открой дверь! В ответ молчание. Тетки в проходе переглядываются, головами качают. Ну, думаю, допился совсем ее Гриша. - Ира, я хочу есть! Открой дверь! - Сиди спокойно! Вернемся от врача - поешь. - Ира, хватит! Открой дверь, выпусти меня! - Грицю, успокойся. Ты едешь в маршрутке. - Маршрутка! Маршрутка! Маршрутка! Люди вокруг уже вовсю перешептываются. Кто-то засмеялся. Я чуть шею от любопытства не сломал- уж очень хотелось разглядеть этого таинственного Григория. Это же до какого состояния нужно себя довести! Но не видно ничего - народ не рассасывается, а больной никак не успокоится: - Ира, Ира, Ира, Ира! - Григорий, тебе не надоело? - Открой дверь, выпусти меня! Снова пауза. И тут возмутитель спокойствия совсем распоясался: - Голая Ира, голая Ира! Ира без трусов! - Гриша, не разглашай семейные тайны! - Голая Ира! Голая Ира! - Гриша, ты сегодня останешься без ужина. - Ира без трусов! Ира без трусов!.. - Григорий, я тебе сейчас все мозги вышибу! - Ира, мне надоело. Открой дверь, выпусти меня! Тут уж не знаешь, то ли плакать, то ли смеяться. И замечание не сделаешь в такой ситуации - дело ведь семейное. В общем люди молчат, только улыбаются. Когда, наконец, народ вывалил на следующей остановке, оставшиеся пассажиры буквально скрючились от смеха от внезапного зрелища, что открылось их глазам. Маршрутка притормозила, и я увидел Иру с Григорием. Ира, покрасневшая женщина среднего возраста, в руках которой находилась клетка с огромным попугаем ара. - Водитель, остановите у ветлечебницы! - попросила она. Пока за ней не захлопнулась дверь, в маршрутке еще были слышны отчаянные протесты Григория: - Открой дверь, надоело! Голая Ира! Голая Ира! Ир-ра без тр-русов! - Гриша, ты и завтра без завтрака...

Вернувшись с фронта слепым, Артём сказал Даше: – Мне не нужна твоя жалость. Зачем я тебе такой? В городе Тифлисе жили высокий и красивый парень Артём и его маленькая, хрупкая девушка Даша. Они любили друг друга и никогда не расставались. Историю их любви знала вся Ортачала (старый район Тифлиса). "Ромео и Джульета", так называли их в округе. Они были молоды, беспечны и счастливы. Девушки провожали их взглядами и завидовали Даше – рядом с ней шёл такой красавчик. А Артём никого не замечал, ведь у него была его Даша. Шёл июль 1941-го года – началась Великая Отечественная война. Артём добровольцем ушёл на фронт, а Даша обещала его ждать. Начались суровые военные будни. Не стало света, хлеба, соли. По репродуктору передавались неутешительные военные сводки. Школа, в которой учились Даша и Артём, была переоборудована под госпиталь, по радио звучали песни в исполнении Шульженко и Руслановой. С утра Даша уходила в госпиталь, где ухаживала за раненными, а домой возвращалась поздно ночью – разбитая и уставшая. И так каждый день. Но девушка не унывала – она знала, что где-то далеко есть её Артём и каждый день ждала от него писем. В начале войны Артём писал ей несколько раз, но потом письма приходить перестали. Даша не находила себе места, но не переставала ждать. Она верила, что Артём жив и обязательно к ней вернется. Шёл 2-ой год войны, а от Артёма по-прежнему не было никаких известий. И вот, однажды, в один из хмурых осенних дней 1943-го года на Артёма пришла похоронка. Даша была в отчаянии. Она замкнулась и перестала со всеми общаться. У неё пропал интерес к жизни – ведь Артёма больше нет, а вместе с ним исчезли все её мечты и желания. Но случилось невероятное, через год Артём вернулся. Он был контуженный и совершенно слепой. Один глаз был закрыт чёрной повязкой. В этом виде он скорее напоминал старого и злого морского волка, чем весёлого, красивого и молодого парня, каким был до войны. Война сломала его. Он стал угрюмым и молчаливым. Всё время сидел дома и очень редко выходил на улицу. Артём никого не хотел видеть. Окружающие жалели его, но ему не нужна была их жалость. Часто он сожалел, что выжил на войне. Однажды на улице он услышал Дашин голос. Он узнал бы его из тысячи других голосов. Но Артём не подошёл к ней. Он всё ещё очень любил Дашу и не хотел портить ей жизнь. Ведь с ним она не будет счастлива. Зачем он ей нужен – слепой и беспомощный. Но однажды, Даша сама подошла к нему. Он всем своим существом почувствовал её присутствие. Когда Даша заговорила с ним у Артёма, от волнения, затряслись руки. Он не мог ей ответить, просто не находил нужных слов. Но, в конце концов, сказал: – Мне не нужна твоя жалость. Зачем я тебе такой? – Дурачок, – тихо сказала Даша, ведь я люблю тебя. У Артёма подкосились ноги, и слеза невольно потекла по щеке. После этого они никогда не расставались. Даша любила и заботилась о нём, и он был счастлив. В любви у них родились 3-е детей и прожили они долгую и счастливую жизнь.

Уж лучше умереть... Классная руководительница 11а класса внезапно решила поучить детей толерантности. Что сподвигло ее учить моральным качествам почти что студентов, никто не мог понять. Либо недавний развод, либо указ директора об увеличении познавательных и развлекательных мероприятий, либо и то и другое. Родители школьников были особо не против, финансовые вложения были невелики, но немного повозмущались, что, мол, уже поздно, наверное их учить, да и ЕГЭ на носу. А сами школьники мнили себя уже очень взрослыми, без пяти минут совершеннолетними, и им не очень хотелось тратить на это время. Тем более, объектом для выказывания толерантности учительница выбрала инвалида. - Зачем нам ехать смотреть на безногого парня? И ему, и нам это будет неловко и неприятно. Если бы я осталась без ног, я бы попросила меня убить. - флегматично заявила Алиса, самая популярная девушка не только класса, но и всей школы. Не спешите упрекать ее за эти слова. Конечно, это очень жестоко с ее стороны, и как раз терпимости и доброты ей и не хватает. Но в жизни ей пришлось пережить события, которые повлияли на ее отношение к жизни. Ее это не оправдывает, да, просто защитный механизм у девушки очень четко срабатывает, отталкивая от заботы и сострадания. Алиса росла в очень обеспеченной и влиятельной семье. Да, она была избалована, получала все, чего желала, включая любовь родителей. Но с детства у девочки были успехи в учебе и спорте, она прилежно училась, особо не напрягаясь. В школе ее все любили - учителя за высокие отметки и участия в олимпиадах, одноклассники за помощь с домашкой и одалживание разных модных гаджетов и игр, которые ей уже надоели. Она участвовала в соревнованиях по гребле, прыжкам в воду, увлекалась лыжами и сноубордом. Отец, любитель экстримальных видов спорта, часто вывозил дочь в горы, где они катались вдоволь. В один из таких заездов, отец неудачно упал, и повредил позвоночник, сломал огромное количество костей, отбил несколько органов.

Самое смешное в этой истории, что полугодовой абонемент в новый фитнес-клуб Машке подарила подруга. Сказала: «Да чё ты, не хочешь, не ходи на трени. Зато сауна, джакузи и солярий бесплатно!». Машка и обрадовалась. Но в Небесной Канцелярии шуточки и xaляву не понимали, там работали очень ответственные товарищи… тем более ретроградный Меркурий, хоть фольгой в полный рост обматывайся. В общем, вышло так, что за один вечер начальство в фитнес-клубе поменялось. И решено было изменить условия посещения. В коллектив набрали особых сотрудников. Раздали им чёрные фирменные куртки со зловещей аббревиатурой «ФК». И с легкой руки гардеробщицы бабы Кати (смешливой старушки с двумя высшими образованиями, что не мешало ей орать на квадратных кaчков: «Вторую неделю не можешь петельку пришить на пуховике! Башку себе накачай, Серёжа» и Сережа краснел, как рак) новых спецов назвали «фaкyшками». В пятницу вечером Машка, как обычно, лежала на диване с чипсами. И тут в дверь позвонили. Старый звонок дребезжал, как в последний раз. Почему-то стало зябко и чипсина застряла в горле. На пороге стоял такой огромный мужик, что взглядом за раз не обхватить. Машка сначала уперлась глазами в пряжку на ремне, а потом задрала башку до самого предела. Где-то высоко-высоко была бритая голова и холодные, как норильский декабрь, глаза. – Добрый вечер, я фитнес-кoллектор. Я за вами, – хрустнув костяшками пальцев, гулко сказала живая гора. – Драсссте… в смысле? – Абонемент на фитнес покупали? – Покупали. – Почему не посещаем? – Посещаем! Я вчера… – Вчера вы были в сауне и джакузи. На фитнес пойдёмте, пожалуйста. Форму помочь собрать? Жoпoй поняв, что сопротивление бесполезно, Машка пошла за лосинами, сохнувшими на батарее уже месяц. Жаловаться на проделки огромного «факушки» было бесполезно. Прятаться тоже. Он находил её и в караоке, и у подружек, один раз привел на кардио прямо с новогоднего корпоратива. Машка ругалась нехорошими словами, но скакала по степу уже бодро, как настоящая. Даже костюм снежинки не мешал. А шо делать, втянулась, пoxyдела-пoxoрошела. Влезла даже в школьную плиссированную юбочку. Муж oxрeнeл. И стал готовить ей по утрам завтрак. Медленные углеводы в первой половине дня наше всё. О нововведениях фитнес-клуба писали в газетах, показывали по телеку. Доход рос. Поговаривали, что скоро введут услугу: «Я вижу, что ты жрёшь!». Круглосуточное онлайн наблюдение + сигнализация в холодильнике. Девки валили в этот клуб просто косяками. И не дай бог было прийти с оторванной петелькой на дубленке… (с) Зоя Арефьева Иллюстрация: Lisandro Rota

Раиса. Свёрток в туалете плацкарта В два часа ночи я услышала его. Не плач – тонкий скулёж, похожий на мяуканье, приглушённое стенками вагона. Я отложила журнал учёта и встала с откидного сиденья. Третий рейс за неделю. Маршрут Москва – Котлас, плацкартный вагон номер восемь. В одиннадцать вечера я раздала бельё последним пассажирам, к полуночи проверила титан – кран не подтекает, вода греется ровно. В час прошлась по вагону: шторки задёрнуты, с верхних полок – ровное дыхание. Обычная ночь. Я вернулась в служебку и открыла журнал. А потом услышала. За окном мелькнули и погасли огни полустанка – мы прошли без остановки. В коридоре покачивались рыжие пятна от фонарей, и тени ложились на спящие полки косыми полосами. Звук шёл из дальнего туалета. Я двинулась по коридору, стараясь не задевать свисающие простыни. На шее покачивался служебный свисток на шнурке – привычка заправлять его под форму появилась ещё в первые годы. Дверь туалета была прикрыта. Я толкнула её. На полу, в углу между стеной и трубой, лежал свёрток. Байковое одеяло, голубое, с жёлтыми утятами по краю. Из-под складки торчал крохотный кулак, сжатый так крепко, будто держался за что-то невидимое. Присела. Развернула край. Младенец. Два дня, может, три. Личико красное, сморщенное, рот приоткрыт. Пуповина перевязана аккуратно, тонкой ниткой. Ни записки. Ни пакета с вещами. Ничего, кроме этого одеяла. Я подняла его и прижала к груди. Он весил меньше, чем стопка белья, которую я таскала по десять раз за смену. Но руки задрожали так, что пришлось привалиться к дверному косяку. Под ногами гудел пол – привычная вибрация, я знала её двадцать лет. Но сейчас казалось, что гудит внутри, не снаружи. – Тише, – сказала я. – Тише. Он замолчал. Может, от тепла. И я стояла в узком проходе ночного плацкарта, прижимая к форменной рубашке чужого ребёнка, и слушала стук колёс. Зоя Павловна пришла через семь минут. Вошла в служебку в наброшенной куртке, с незаплетённой косой, и первым делом посмотрела на меня, не на него. Тонкие губы сжались – нижняя чуть выдвинулась вперёд, как всегда, когда она принимала решение. – Где? – Туалет. Дальний. – Во сколько? – Два ноль три. Записала. Кивнула. Левое плечо привычно приподнялось – пятнадцать лет сумка с документами на одном боку, и тело помнит. – Ближайшая станция с отделением – Котлас. Шесть часов. На полустанках ночью никого, скорую не вызвать.

После 14 чaсов совмecтных родов муж пpиполз домoй. Теща, по совместительству мoя мама, взволнованно открыла дверь, и, пока он раздевался, с трепeтом заглядывала зятю в глаза: «Ну как они? Как вcе прошло-то?» — Нaливай, мaм! — измотанно вздохнул муж и ушeл мыть руки. 14 часов сидeния на стуле без eды, со стpадающей женой перед глазами — то еще удовoльствие. Пеpвые роды действительно были тяжелыми. Мeня обколoли, чем только можно было. Муж расcказывал, что когда я выплывaла из зaбытья, я несла какую-то чушь, потом проваливалась, а во вpемя схваток натурально лезла на стенку. Я помню его рядом, пoмню, как я ему была благодарна за это, и помню счастье, когда все зaкончилось. Катерина родилась бледненькая и без сознания — трудилacь детка. Минуты через три дочь мяукнула и громко засопела. Мы с мужeм выдохнули. Все хорошо. И вот в таком состoянии человека, прошедшего огонь, воду и медные трубы, муж сел за cтол. Мама хлопотала: стол накрыла, налила две pюмочки кoньякa и выжидaюще посмотрела на зятя. — Выпьем за Екатерину Никoлаевну! — уставше, но очень гордо сказал новоиспеченный oтец. Теща удивленно oкруглила глaза, помолчала, а потом ответила: — Ну, тебе виднеe, — и с улыбкой поставила пустую рюмку на стол. Затуманенный мoзг мужа, котоpого, на секундочку, зовут Павел, не сразу осознал ошибку. А пoтом его и мамин хохот, наверное, разбудил полдома. Мы серьезно пытались вcпомнить хотя бы одного знакомого Николая, или по крайней мере подpугу Николаевну, но так и не нашли ни одного претендента на назначeнную роль. А эту историю вспoминаем каждый день рождения нaшей Екатеpины все-таки Павловны. Автоp: Евгeния Вoлкoва

Где ты, девочка в беленьком фартучке? Из далёкой-далёкой весны. С пожелтевшей уже фотокарточки, И пропавшей на картах страны? Где ты, первая школьная скромница? С третьей парты, в ряду у окна, Почему навсегда мне запомнилась? И что значила ты для меня? Помнишь тот вечер, Где мы прощались? Взгляд твой застенчивый, Полный печали! И поцелуев, Вкус горько-сладкий, Светлые тени, В старых тетрадках... Где ты, девочка в беленьком фартуке? Из наивных, несбывшихся снов, Для которой на старенькой парте я, Чем-то вырезал слово ЛЮБОВЬ! И кому посвящал неумелые, Но от чистого сердца стихи, Где ты девочка, в фартуке белом? С поволокой в глазах голубых? _____ Сергей Иванов

Мой сын Паата в 12 лет так нагрубил маме, что довёл её до слёз. Бабушка и сестра пытались с ним поговорить, но в такие моменты вмешиваться нельзя. Даже объяснения отца ни к чему не приведут. Я ничего не сказал. Прошла неделя, Паата уже забыл о случившемся. И я подошёл к нему и пригласил прогуляться для «мужского разговора». Такого, о котором мама не должна была ничего знать. Мы шли молча, а потом я обратился к сыну. «Хочу, чтобы ты дал мне совет. Однажды я влюбился в одну женщину. И я пообещал ей, что если она выйдет за меня замуж, то я никогда не дам её в обиду. Как ты считаешь, это правильно?». «Конечно, правильно», — ответил он. «А ты когда влюбишься, дашь своей будущей жене такое же обещание?». «Конечно, дам!» — ответил Паата. И тогда я ему сказал: «Теперь помоги мне, пожалуйста. Я не знаю как быть со своим сыном, который обидел мою любимую женщину. Подскажи, что мне делать. Ведь я дал ей обещание». Это и есть шоковая терапия. Он долго, долго молчит. Но то, что в этот момент кипит внутри него — именно это и творит человека. «Накажи меня», — наконец говорит он. «Зачем? Я не для этого тебя позвал. Нас двое, и мы должны защищать наших женщин. Поможешь мне в этом?». «Помогу», — отвечает Паата. Я жму ему руку и говорю: «Пойдём домой. И давай об этом никто не узнает: ни мама, ни бабушка. Это будет наш, мужской разговор». Шалва Амонашвили, «Исповедь отца сыну»

Ольга не помнила, как позвонила на работу, отпрашиваясь на два дня...как брала билет на поезд в Москву, где муж работал вахтой по три месяца...как мчалась до больницы, куда его должны были отвезти после аварии... Только бы выжил! Только бы выжил! Только бы выжил!...... Она распахнула дверь палаты и....увидела свою десятилетнюю дочь Катю, которую оставила у мамы...только какую-то помельчавшую и в чужой незнакомой кофте.... Девочка сидела на краю высокой постели, где в бинтах с головы до ног и с проводами систем лежал Андрей...хотя Ольга скорее догадалась, что перед ней муж, а не узнала его.... - Катя! Ты что здесь....- начала было женщина, но споткнулась на полуслове, потому что "дочка" обернулась к ней лицом, в котором одновременно слились и знакомые, и незнакомые черты.... И лет ей было не десять, а семь-восемь от силы.... Час спустя Ольга с окаменевшим лицом сидела в больничном коридоре и смотрела в окно, за которым продолжалась обычная жизнь...а её жизнь на этот момент рухнула... Андрей разбился на машине с Полиной - женщиной, которая считала себя его женой, и которая семь лет назад родила ему дочь Алёну...и она близнецом походила на дочь Ольги и Андрея.... Полина погибла на месте. Андрей, несмотря на устрашающий вид в постели, почти не пострадал. Ольга тоже погибла...так, во всяком случае, ей казалось.... Нет, она не устраивала бабьих истерик...да и чего было истерить? Вторая семья на стороне - история, старая, как мир... Миллионы женщин до неё, и миллионы - после.... Андрей, конечно, без гордости рассказал обо всём, но и не раскаивался особо... Ольга умерла сердцем, которое не могло принять правду...потому что не было ничего, что предвещало бы...ну не было! Не было охлаждения, отчуждённости, привычки...Ольга с любовью плела своё гнездо, и ей казалось, что муж это ценит и стремится сам ответить тем же...за тем и в Москву ездил работать - чтобы всё у всех было.... И всё было...до самого конца было... Как же так мужчины умеют хитро? - ни одну не обидеть, со всеми успеть... Боль, обида, гнев...случились, конечно, но быстро схлынули, уступив место тихому безразличию...так умирает любовь, которую сожгли из огнемёта: короткая агония... и всё.... Ольга дошла обратно до палаты даже не с решением, а в полной уверенности - больше ничего не будет. Потому что больше ничего нет. Это не было гордостью, это была всё та же смерть любви, которая не играет в приходы-уходы, а исчезает однажды и навсегда....Ровным голосом сказала мужу о том, что на развод подаст сама, и вышла за дверь.... Её догнала медсестра и спросила - как быть с девочкой?.... У Полины не было родных, и единственный человек, который оставался у Алёны, - это отец, муж Ольги...по документам у девочки только мать... Даже отцовство не обозначил...мужчины.... Ольга бросилась по коридору, крикнув, что ей нет дела...выскочила на улицу...зажмурилась от яркого света...в глазах стояла сгорбленная фигурка девочки...так обжигающе похожая на её собственную дочь....