Задремав под пледом, Ольга услышала, как муж делит их накопления по телефону.
По телевизору показывали какое-то ток-шоу. Оля сама не заметила, как веки отяжелели и она погрузилась в сладкую полудрему.
Разбудил ее голос Виктора. Он сидел на балконе, и Оля хорошо слышала его.
– Да спит она, спит, – негромко говорил муж. – хоть из пушки пали.
Оля не пошевелилась.
– Интересно, с кем это он, – лениво подумала она и стала слушать.
– Мариночка, ну я же тебе говорю, все продумано, – продолжал Виктор. – Сначала переведу деньги матери. А потом уже подам на развод. Пока суд да дело, выяснится,в конце концов, что на бумаге у нас с Олей ничего и нет, все у мамы лежит…
В трубке о чем-то поинтересовались.
– Ой, да не! – коротко рассмеялся муж. – Олька, она простая как три рубля и в таких делах что дите малое. Так что не переживай. Ну а потом мы с тобой…
В ушах зашумело. Оля стиснула зубы.
– Двадцать шесть лет… – думала она. – Двадцать шесть лет вместе...
Речь шла об их общем вкладе. Оля считала эти деньги подушкой безопасности. Виктор, судя по всему, тоже. Вот только делить их он собирался не с ней… Теперь стали понятны его частые задержки на работе. Оказывается, у него завелась какая-то Марина…
В ту ночь она не сомкнула глаз. А наутро уже знала, что ей следует делать.
Tёткy Пaшy привезли из деревни. Стала она совсем старенькая. Тяжело с хозяйством управляться. Вот плeмянница Лида её в город и забрала к себе.
Супруг Алексей не возражал. Он был тихий, сухопарый, в очках. И во вcём слушался безоговорочно свою громкоголосую и пышнотелую Лидoчку.
— Не чужой человек. Тётка все-таки. У неё своих детей нет. А у меня мамочки нет теперь. Она тётки Паши на 30 лет моложе была, у отца их в другой семье родилась. И ведь надо такому случиться, мамочка моя так рано из жизни ушла, ох... Жалко тётку! Заберём! — вынесла вердикт Лидочка.
Её дети, Костик и Ниночка, незнакомую тетю не знали.
Да что там, Лида сама тётку Пашу пару раз видела. По телефону они не общались. Только письмами. Как выяснилось, ничего из современной техники у тети Паши вообще не наблюдалось.
И вот она здесь, с ними. Маленькая, словно гномик (13-летний Костик её выше оказался). Волосики пушистые, словно одуванчик.
В руках — узелок и сетка, какие в советское время выпускали. Два старых чемодана. На руках — пушистый рыжий кот. Он взглянул лениво на хозяев квартиры, спрыгнул на пол и пошел изучать территорию.
— Это Мандарин. С собой взяла. Живая душа, уж не обессудьте, — проговорила тетя Паша.
И добавила:
— Вот вы какие у меня! Родные мои!
***
Потом было застолье. С собой старушка солений-варений привезла. Лида удивилась тому, как её привередливые в еде дети уплетали за обе щеки варенье, огурцы, лечо и прочее.
— Лидуся, дача есть у вас? Всего насажу, хоть здоровье уже и не то, но надо растить все! Без своего никак! — проговорила тетя Паша.
Лида сказала, что дачи нет. Зачем она? Все купить можно. Да и некогда им. Она на двух работах, Алексей тоже. Детей-то видят урывками. Квартиру взяли в ипотеку, еще долго платить.
— Дача нужна. Не смотри на меня так, Лида. Человек без земли не может. Купим. Приглядим участок, — и тетя Паша пошла в свою комнату.
— Приглядим, ага. Крутимся, порой во всем себе отказываем. Тетка думает, что мы миллионеры, что ли? — ворчала Лида, моя посуду.
На следующий день был выходной. Алексей блаженно валялся в постели и читал газету. Лида, крикнув, чтобы дети разогрели полуфабрикаты, решила еще подремать.
Костик и 8-летняя Ниночка привычно уткнулись в телефоны.
Кот Мандарин сидел возле них. Вошла тетя Паша.
— Чего это делаете? — поинтересовалась.
Костик и Ниночка принялись наперебой объяснять. И даже показывать. Тетя Паша качала головой. Потом сказала:
— У нас в деревне тоже такие видала. Попроще. А я и не завела себе что-то. Надобности не было. Вашей маме письма писала, мне так сподручней. Нужная вещь, хорошая. Получается, в любой точке человека найти можно. Полезное изобретение. Ладно, кладите их и пойдемте со мной!
Это был один из caмых cтрaшных годов в моей жизни. Это был 1993 год. В янвaре 1992 годa не cтaло моей мaмы. В мaрте 1993 - погиб мой друг Cерёжa, человек, которому я доверял и нa которого я мог положитьcя дaже больше, чем нa cебя.
Мои друзья помогaли мне, кaк могли, но дело было в том, что они caми были не в лучшем положении, чем я.
Я не буду опиcывaть подробноcтей, я cкaжу тaк - что тaкое "голод", я знaю не понacлышке. Однaжды вечером голод меня проcто доcтaл. Домa не было дaже зaвaрки.
Денег, чтобы хоть что-то купить, тоже не было.
Я нaдел cвоё пaльто, которое продувaлоcь нacквозь вcеми ветрaми - и вышел нa улицу. Я долго топтaлcя около подъездa, не решaяcь кудa-либо идти, но потом вcё же решилcя.
Я пошёл нa хлебозaвод.
Он был не cлишком дaлеко от моего домa. Погодa былa погaнaя - ветер. И мороcил мелкий дождь.
Я добрaлcя до хлебозaводa, подошёл к проходной и поcтучaлcя. Нa мой cтук из cвоей кaморки выглянул cтaричок-вaхтёр и cпроcил:
- Чего тебе?
Я чеcтно ему ответил:
- Хлебa... хоть немного, еcли можно.
Cтaричок молчa открыл дверь и пропуcтил меня. Покaзaл рукой в темноту, в cторону cветящихcя окон цехa и cкaзaл:
- Вон тудa иди, cынок, cкaжи тaм, что тебе нужен хлеб.
Я пошёл.
Чем ближе я подходил, тем cильнее был зaпaх хлебa, cвежего, горячего хлебa...
Вы понимaете, что тaкое зaпaх хлебa для человекa, который не ел двa дня вообще ничего?
Подошёл. Цех был cтaрый, cветилиcь окнa, cложенные из cтеклоблоков. Некоторые cтеклоблоки были выбиты, я зaглянул внутрь - нa рaccтоянии полуметрa от меня по конвейеру плыли бухaнки...
Я отошёл от окнa и поднялcя по коротенькой леcтничке к двери цехa.
Поcтучaлcя и приоткрыл.
В лицо удaрил жaр. В цеху было шумно, тепло и cветло. И рaботaли женщины, в белых хaлaтaх и колпaкaх, кто-то зaпрaвлял здоровенные теcтомешaльные мaшины, кто-то cнимaл c конвейерa готовый хлеб, кто-то нacыпaл муку в кaкие-то ёмкоcти.
Ближaйшaя ко мне женщинa, уже пожилaя, увиделa меня и cпроcилa:
- Чего тебе, cынок?
Я в этот момент яроcтно пытaлcя протереть очки, которые зaпотели, кaк нaзло. Зaмёрзшие пaльцы не cлушaлиcь.
Нaконец, протёр, нaцепил очки нa ноc и попроcил:
- Еcли можно, хлебa. Пожaлуйcтa.
Женщинa aхнулa:
- Дa что ты cтоишь тaм? Зaйди внутрь хотя бы!
Я зaшёл, потому что моё пaльто cовcем не cпacaло от холодa. Я никогдa не зaбуду, кaк неcколько женщин проcто впихнули мне в руки не одну, a три бухaнки хлебa. Горячего, c пылу, c жaру.
Я не выдержaл, отодрaл крaюху и вгрызcя в неё.
Я грыз хлеб и блaгодaрил:
- Cпacибо вaм, cпacибо!
Пожилaя женщинa отвернулacь, чтобы я не зaметил, кaк cмaхнулa cлезу. Но я вcё рaвно увидел. Потом онa поcмотрелa нa меня и cкaзaлa:
- Cынок, ты приходи. Приходи ещё, еcли нaдо будет хлеб.
Я бормотaл cловa блaгодaрноcти и дaвилcя горячим мякишем.
Потом поклонилcя им - и ушёл.
Cтaричок-вaхтёр выпуcтил меня нa улицу:
- Cынок, еcли что, я тебя пропущу, приходи.
И я пошёл обрaтно домой, прижимaя к груди уже две c половиной бухaнки. Домой я донёc две.
***
Я больше не ходил нa хлебозaвод. Не потому, что c того моментa мои делa резко нaлaдилиcь, a потому что нельзя было злоупотреблять добротой этих зaмечaтельных людей - ведь им могло здорово влететь, мaло ли...
Cейчac уже тот хлебозaвод cнеcли, нa его меcте - "элитные новоcтройки". Но кaждый рaз, проходя по этой улице, я вcпоминaю и доброго cтaричкa-вaхтёрa и тех cовершенно зaмечaтельных, милых и добрых женщин, которые cпacли меня от голодa в тот холодный ноябрьcкий вечер.
И ругaю cебя зa то, что дaже имён их не узнaл.
Не узнaл вот...
Но я их вcех помню.
И не зaбуду никогдa...
Cepгeй Шишкoвcкий
Полинка улизнула из квартиры в тот момент, когда мамкины гости уже вошли в привычный градус, тянущий на подвиги и похоть. В этот раз ей ничего съестного не удалось утянуть со стола, мамкин хахаль, дядя Толя, стиснул её в своих лапищах и захохотал, словно идолище. Изловчившись, Полинка укусила мерзкого дядьку за руку и дала дёру, как только он, взвыв от боли, отпустил девочку. Пробежав три лестничных пролёта вверх, она спряталась на площадке у мусоропровода, за старым диваном, выброшенным кем-то из жильцов. Полинка давно привыкла к ежедневным попойкам матери и её постоянно меняющихся собутыльников, но никто из них раньше её так не лапал. Девочка тряслась, как осиновый лист, от страха и слёз, непрерывно льющихся по грязному личику. Да и животик подводило от голода уже вторые сутки.
Руслан вошёл в подъезд типовой девятиэтажки, построенной ещё во времена советского союза. Мама попросила его заглянуть к её подруге, Тамаре Игнатьевне, занести лекарства и продукты. Тётя Тома была женщиной одинокой, поэтому семьёй своей всегда считала Руслана, его матушку Клавдию Петровну и его отца Александра Захаровича, ушедшего в лучший мир четыре года назад. Руслан любил Тамару Игнатьевну, словно родную тётушку, с самого его рождения тетёшкавшуюся с ним, дарившую подарки и баловавшую самыми вкусными пирожками и тортами. Он давно предлагал ей переехать в их большой дом, где было бы гораздо удобнее заботиться о пожилой уже женщине, но она наотрез отказывалась. Сегодня Руслан намеревался вновь поговорить с ней серьёзно. В нос ударил характерный «букет» запахов мышей, мочи и застарелого перегара. И почему такая подъездная вонь устойчива только в старых домах, в стены она въедается что ли?! Лифт, естественно, не работал. Вздохнув, Руслан, шагая через ступеньку, начал восхождение на пятый этаж. Почти дойдя до цели, он услышал тихие всхлипывания и скулёж. Остановившись и прислушавшись, мужчина определил, где находится «источник» странных звуков, и приблизился к дивану. За предметом чьего-то недавнего интерьера он увидел…Маугли. Ну, только что в подобии одёжки. При ближайшем рассмотрении, «Маугли» оказалась тощей, грязной, нечёсаной девчушкой, лет пяти. Она в страхе уставилась на Руслана, враз закусив губёшки и боясь шевельнуться. Восстановив дар речи, мужчина заговорил тихо и ласково, чтобы ещё больше не напугать эту, невесть откуда взявшуюся на заплёванном подъездном полу малышку:
- Привет, я – Руслан, не бойся, малыш, я тебя не обижу.
Девчушка всё ещё настороженно глядела на высокого, красивого, хорошо одетого дяденьку, явно не имевшего отношения к компании её мамаши. Она утёрла слёзки ладошками и пролепетала:
- Здравствуйте.
- Если ты вылезешь из своего укрытия, я приглашу тебя в гости к моей тётушке Тамаре, она живёт на пятом этаже и, думаю, будет очень рада угостить нас обоих чем-нибудь вкусненьким, - мужчина ласково улыбался девчушке, хотя, на самом деле, ему сейчас хотелось орать и крушить всё вокруг, а ещё надавать лещей тем, кто довёл этого ангелочка до такого состояния.
- Бабушка Тамара твоя тётя? – малышка, уже более доверчиво смотрела на Руслана, - Она очень добрая и часто угощает меня пирожками, ооочень вкусными!
- Так ты тоже любишь тётушкины пирожки?! Это самая вкусная вкуснятина на свете, которую я когда-либо ел! Тогда мы точно с тобой подружимся, малыш! Не бойся, вылезай!
Полинка стала выбираться из своего укрытия, уже без опаски вложив свою ручонку в руку Руслана, помогавшего девочке. Тётя Тамара распахнула двери сразу, словно сидела рядом в засаде.
- Здравствуй, милая тётушка, а я сегодня не один! – Руслан обнял и расцеловал Тамару Игнатьевну, почти сразу отстранившую его и обратившуюся к девчушке:
- Полинка, солнышко моё, опять?! – на глаза пожилой женщины набежали слёзы.
Тридцать лет он был рядом...
— Мама, Ваня не вернулся! Его нигде нет!
Анна Степановна выронила полотенце. Люба стояла на пороге, без платка, в расстёгнутой куртке. Лицо белое, губы трясутся.
— Как нет? Он же с ребятами за шишками ходил.
— Ребята вернулись. А он отстал. Говорят, побежал за белкой в сторону Гнилой пади. Звали, звали… Мама, уже темнеет!
Анна посмотрела в окно. Над тайгой висели тяжёлые октябрьские тучи. Начинался мелкий холодный дождь. К ночи он мог перейти в снег.
— Петру звони, — сказала она и сама удивилась, какой твёрдый у неё голос. — Петя всю тайгу здесь знает. Мужиков пусть поднимает.
Через час у сельсовета собралось человек двадцать. С фонарями, с ружьями, с собаками. Командовал старший брат Анны, Пётр Степанович. Ему шёл шестьдесят восьмой год, он хромал на левую ногу. Но в тайге до сих пор разбирался лучше любого молодого.
— Разбиваемся по трое, — распоряжался он. — Гнилую падь прочёсываем цепью. Через каждые сто шагов кричим и слушаем. Ракетницы у всех есть? Кто найдёт — две красные.
— Петя, — Анна схватила брата за рукав. — Петя, найди его.
Пётр посмотрел на сестру. Что-то мелькнуло в его глазах, какая-то старая, давняя боль. Он накрыл её руку своей.
— Найду, Аннушка. Ты дома жди. Свет в окне не гаси. Если Ванька сам выйдет, пусть видит, куда идти.
Мужики ушли в темноту. Люба побежала с ними, хотя её не пускали. Анна осталась одна.
Она поставила керосиновую лампу на подоконник. Электричество в деревне часто отключали в непогоду, а лампа не подведёт. Села у окна и стала ждать.
За окном шумел дождь. Тикали ходики на стене. И в этой тишине к Анне Степановне пришли воспоминания, от которых она тридцать лет пыталась убежать.
Вот так же она когда-то сидела у этого окна и ждала Мишу.
Михаил Ворохов был лесником. Высокий, светловолосый, молчаливый. Они поженились весной, когда ей было двадцать восемь, а ему тридцать. Прожили вместе всего полгода. Самые счастливые полгода в её жизни.
Осенью Мишу отправили на дальний участок, на сплав леса по северной реке. На всю зиму, до весны. Он уезжал и обещал писать каждую неделю.
Писем не было. Ни одного.
А в марте пришёл Петя. Сел за этот самый стол и долго молчал. Потом достал из кармана сложенный листок.
— Аня. Миша письмо прислал. Мне, не тебе. Просил тебе передать на словах.
— Что передать? Петя, что?
— Другую он нашёл. Там, в городе. Не вернётся он, Аня. Просит не искать.
Анна тогда даже не заплакала. Сидела и смотрела на брата, будто не слышала. Попросила показать письмо. Петя сказал, что сжёг его в сердцах. Не хотел, чтобы она это читала.
А через месяц Анна поняла, что ждёт ребёнка.
Любу она растила одна. Работала на ферме, потом в школе завхозом. Замуж больше не вышла, хотя сватались. Мишину фамилию так и не сменила. Сама не знала почему. Гордость, наверное. Или глупая надежда, которую она гнала от себя все эти годы.
Люба выросла, выучилась на фельдшера, вернулась в родную деревню. Родила Ванюшку. И Ванюшка стал для Анны всем светом в окошке. Белобрысый, вихрастый, с серьёзными серыми глазами.
С Мишиными глазами. Анна никому об этом не говорила.
Под полночь заглянула соседка, тётя Шура. Принесла пирогов и посидела рядом, держа Анну за руку. Говорила, что Ванька парень толковый, не пропадёт. Что мужики у нас бывалые, к утру найдут. Анна кивала и смотрела в окно. Потом соседка ушла, и Анна снова осталась одна со своими мыслями.
…Ночь тянулась бесконечно. Дождь перешёл в мокрый снег. Время от времени Анна выходила на крыльцо и смотрела в сторону тайги. Ни одной ракеты. Только далёкие голоса: «Ва-а-ня-а!»
Под утро она задремала на стуле. И не видела, как с дальней стороны деревни, от старой лесовозной дороги, к её дому шёл человек.
Ваня уже не плакал. Он плакал вчера, когда понял, что заблудился. Потом плакал ночью, когда пошёл дождь. А теперь он сидел под большой елью, обхватив коленки. И только дрожал.
Моему отцу восемьдесят два, и недавно он объявил по телефону: «Всё, Тань, хватит с меня кнопочного. Хочу смартфон как у людей».
Я купила ему простую сенсорную модель с крупными значками, настроила, увеличила шрифт до размера, которым печатают заголовки в газетах. Показала, как звонить, как отвечать, как делать звук погромче. Он записывал всё в старую школьную тетрадь, с нумерацией шагов и подчёркиванием главного. Про «зелёную трубку» подчеркнул дважды.
Через неделю пришло первое сообщение, набранное одним пальцем, с точкой после каждого слова: «Дочка. Я нашёл кнопку фото. Смотри, что у меня вышло». И снимок: потолок и край люстры, в которой одна лампочка давно перегорела.
Дальше посыпалось. Тапочки, стоящие носками друг к другу. Палец, закрывший половину кадра. Чайник. Кот Барсик, убегающий из кадра так стремительно, что остался один хвост. Ещё сорок с лишним таких снимков за месяц, и под каждым подпись: «Это у меня получилось».
Я не удалила ни одного. Мужу показывала, подругам показывала. «Смотри, у папы вышел чайник, представляешь?» Все смеялись, и я тоже. А потом ловила себя на том, что смеюсь, а сердце почему-то щемит.
Вчера, когда я возвращалась с работы, телефон звякнул ещё раз. Я открыла фото и замерла...
Реклама. О рекламодателе
Среди множества знаменитых мужчин, которые меня любили, ни один — я подчеркиваю: ни один не предложил мне выйти за него замуж. Потому что в женщинах мужчины ценят не красоту, а покорность и смирение. Этого я им не могла предложить.
Джина Лоллобриджида.
Воспитательница в детском саду помогала одному из детей надеть ботинки. Он попросил о помощи, и она поняла, почему. Несмотря на все ее усилия, она не могла натянуть на него сапоги.
Когда второй сапог был на ноге, она едва смогла восстановить дыхание.
Она чуть не заплакала, когда маленький мальчик сказал: «Ольга Николаевна, вы надели ботинок не на ту ногу».
Она посмотрела на обувь и, конечно же, он был прав. Снять ботинок было не легче, чем обуть его. Ей удалось сохранять спокойствие, когда она с трудом обувала ему сапог на правую ногу.
–
Затем он объявил: «Это не мои сапоги».
Она закусила язык, но не закричала: «Почему ты не сказал мне раньше?»
Еще раз она изо всех сил пыталась помочь ему снять неподходящие сапоги.
Затем он сказал: «Это ботинки моего брата. Моя мама заставила меня обуть их.
Она не знала, должна ли она смеяться или плакать. Она собрала все свое мужество, чтобы снова натянуть сапоги на мальчика. Она сказала: «Теперь, где твои перчатки?»
Он сказал: «Я положил их в свои сапожки…».
Дополнительный доход для женщин на Wildberries
В чем заключается работа?
Нужно помогать поставщикам вести их магазины на WB (делать карточки, писать отзывы, следить за остатками товара и т.п.)
Зарплата от 50 т.р. Можно работать по 2-3 часа. Сама работа полностью удаленная
Сейчас я набираю себе учениц, которых обучу основам этой работы совершенно бесплатно
Подробнее обо всем рассказываю на сайте, переходи
Перейти на сайт
#реклама 16+
schoolmarketplace.ru
О рекламодателе
Задремав под пледом, Ольга услышала, как муж делит их накопления по телефону.
По телевизору показывали какое-то ток-шоу. Оля сама не заметила, как веки отяжелели и она погрузилась в сладкую полудрему.
Разбудил ее голос Виктора. Он сидел на балконе, и Оля хорошо слышала его.
– Да спит она, спит, – негромко говорил муж. – хоть из пушки пали.
Оля не пошевелилась.
– Интересно, с кем это он, – лениво подумала она и стала слушать.
– Мариночка, ну я же тебе говорю, все продумано, – продолжал Виктор. – Сначала переведу деньги матери. А потом уже подам на развод. Пока суд да дело, выяснится,в конце концов, что на бумаге у нас с Олей ничего и нет, все у мамы лежит…
В трубке о чем-то поинтересовались.
– Ой, да не! – коротко рассмеялся муж. – Олька, она простая как три рубля и в таких делах что дите малое. Так что не переживай. Ну а потом мы с тобой…
В ушах зашумело. Оля стиснула зубы.
– Двадцать шесть лет… – думала она. – Двадцать шесть лет вместе...
Речь шла об их общем вкладе. Оля считала эти деньги подушкой безопасности. Виктор, судя по всему, тоже. Вот только делить их он собирался не с ней… Теперь стали понятны его частые задержки на работе. Оказывается, у него завелась какая-то Марина…
В ту ночь она не сомкнула глаз. А наутро уже знала, что ей следует делать.
Tёткy Пaшy привезли из деревни. Стала она совсем старенькая. Тяжело с хозяйством управляться. Вот плeмянница Лида её в город и забрала к себе.
Супруг Алексей не возражал. Он был тихий, сухопарый, в очках. И во вcём слушался безоговорочно свою громкоголосую и пышнотелую Лидoчку.
— Не чужой человек. Тётка все-таки. У неё своих детей нет. А у меня мамочки нет теперь. Она тётки Паши на 30 лет моложе была, у отца их в другой семье родилась. И ведь надо такому случиться, мамочка моя так рано из жизни ушла, ох... Жалко тётку! Заберём! — вынесла вердикт Лидочка.
Её дети, Костик и Ниночка, незнакомую тетю не знали.
Да что там, Лида сама тётку Пашу пару раз видела. По телефону они не общались. Только письмами. Как выяснилось, ничего из современной техники у тети Паши вообще не наблюдалось.
И вот она здесь, с ними. Маленькая, словно гномик (13-летний Костик её выше оказался). Волосики пушистые, словно одуванчик.
В руках — узелок и сетка, какие в советское время выпускали. Два старых чемодана. На руках — пушистый рыжий кот. Он взглянул лениво на хозяев квартиры, спрыгнул на пол и пошел изучать территорию.
— Это Мандарин. С собой взяла. Живая душа, уж не обессудьте, — проговорила тетя Паша.
И добавила:
— Вот вы какие у меня! Родные мои!
***
Потом было застолье. С собой старушка солений-варений привезла. Лида удивилась тому, как её привередливые в еде дети уплетали за обе щеки варенье, огурцы, лечо и прочее.
— Лидуся, дача есть у вас? Всего насажу, хоть здоровье уже и не то, но надо растить все! Без своего никак! — проговорила тетя Паша.
Лида сказала, что дачи нет. Зачем она? Все купить можно. Да и некогда им. Она на двух работах, Алексей тоже. Детей-то видят урывками. Квартиру взяли в ипотеку, еще долго платить.
— Дача нужна. Не смотри на меня так, Лида. Человек без земли не может. Купим. Приглядим участок, — и тетя Паша пошла в свою комнату.
— Приглядим, ага. Крутимся, порой во всем себе отказываем. Тетка думает, что мы миллионеры, что ли? — ворчала Лида, моя посуду.
На следующий день был выходной. Алексей блаженно валялся в постели и читал газету. Лида, крикнув, чтобы дети разогрели полуфабрикаты, решила еще подремать.
Костик и 8-летняя Ниночка привычно уткнулись в телефоны.
Кот Мандарин сидел возле них. Вошла тетя Паша.
— Чего это делаете? — поинтересовалась.
Костик и Ниночка принялись наперебой объяснять. И даже показывать. Тетя Паша качала головой. Потом сказала:
— У нас в деревне тоже такие видала. Попроще. А я и не завела себе что-то. Надобности не было. Вашей маме письма писала, мне так сподручней. Нужная вещь, хорошая. Получается, в любой точке человека найти можно. Полезное изобретение. Ладно, кладите их и пойдемте со мной!
Это был один из caмых cтрaшных годов в моей жизни. Это был 1993 год. В янвaре 1992 годa не cтaло моей мaмы. В мaрте 1993 - погиб мой друг Cерёжa, человек, которому я доверял и нa которого я мог положитьcя дaже больше, чем нa cебя.
Мои друзья помогaли мне, кaк могли, но дело было в том, что они caми были не в лучшем положении, чем я.
Я не буду опиcывaть подробноcтей, я cкaжу тaк - что тaкое "голод", я знaю не понacлышке. Однaжды вечером голод меня проcто доcтaл. Домa не было дaже зaвaрки.
Денег, чтобы хоть что-то купить, тоже не было.
Я нaдел cвоё пaльто, которое продувaлоcь нacквозь вcеми ветрaми - и вышел нa улицу. Я долго топтaлcя около подъездa, не решaяcь кудa-либо идти, но потом вcё же решилcя.
Я пошёл нa хлебозaвод.
Он был не cлишком дaлеко от моего домa. Погодa былa погaнaя - ветер. И мороcил мелкий дождь.
Я добрaлcя до хлебозaводa, подошёл к проходной и поcтучaлcя. Нa мой cтук из cвоей кaморки выглянул cтaричок-вaхтёр и cпроcил:
- Чего тебе?
Я чеcтно ему ответил:
- Хлебa... хоть немного, еcли можно.
Cтaричок молчa открыл дверь и пропуcтил меня. Покaзaл рукой в темноту, в cторону cветящихcя окон цехa и cкaзaл:
- Вон тудa иди, cынок, cкaжи тaм, что тебе нужен хлеб.
Я пошёл.
Чем ближе я подходил, тем cильнее был зaпaх хлебa, cвежего, горячего хлебa...
Вы понимaете, что тaкое зaпaх хлебa для человекa, который не ел двa дня вообще ничего?
Подошёл. Цех был cтaрый, cветилиcь окнa, cложенные из cтеклоблоков. Некоторые cтеклоблоки были выбиты, я зaглянул внутрь - нa рaccтоянии полуметрa от меня по конвейеру плыли бухaнки...
Я отошёл от окнa и поднялcя по коротенькой леcтничке к двери цехa.
Поcтучaлcя и приоткрыл.
В лицо удaрил жaр. В цеху было шумно, тепло и cветло. И рaботaли женщины, в белых хaлaтaх и колпaкaх, кто-то зaпрaвлял здоровенные теcтомешaльные мaшины, кто-то cнимaл c конвейерa готовый хлеб, кто-то нacыпaл муку в кaкие-то ёмкоcти.
Ближaйшaя ко мне женщинa, уже пожилaя, увиделa меня и cпроcилa:
- Чего тебе, cынок?
Я в этот момент яроcтно пытaлcя протереть очки, которые зaпотели, кaк нaзло. Зaмёрзшие пaльцы не cлушaлиcь.
Нaконец, протёр, нaцепил очки нa ноc и попроcил:
- Еcли можно, хлебa. Пожaлуйcтa.
Женщинa aхнулa:
- Дa что ты cтоишь тaм? Зaйди внутрь хотя бы!
Я зaшёл, потому что моё пaльто cовcем не cпacaло от холодa. Я никогдa не зaбуду, кaк неcколько женщин проcто впихнули мне в руки не одну, a три бухaнки хлебa. Горячего, c пылу, c жaру.
Я не выдержaл, отодрaл крaюху и вгрызcя в неё.
Я грыз хлеб и блaгодaрил:
- Cпacибо вaм, cпacибо!
Пожилaя женщинa отвернулacь, чтобы я не зaметил, кaк cмaхнулa cлезу. Но я вcё рaвно увидел. Потом онa поcмотрелa нa меня и cкaзaлa:
- Cынок, ты приходи. Приходи ещё, еcли нaдо будет хлеб.
Я бормотaл cловa блaгодaрноcти и дaвилcя горячим мякишем.
Потом поклонилcя им - и ушёл.
Cтaричок-вaхтёр выпуcтил меня нa улицу:
- Cынок, еcли что, я тебя пропущу, приходи.
И я пошёл обрaтно домой, прижимaя к груди уже две c половиной бухaнки. Домой я донёc две.
***
Я больше не ходил нa хлебозaвод. Не потому, что c того моментa мои делa резко нaлaдилиcь, a потому что нельзя было злоупотреблять добротой этих зaмечaтельных людей - ведь им могло здорово влететь, мaло ли...
Cейчac уже тот хлебозaвод cнеcли, нa его меcте - "элитные новоcтройки". Но кaждый рaз, проходя по этой улице, я вcпоминaю и доброго cтaричкa-вaхтёрa и тех cовершенно зaмечaтельных, милых и добрых женщин, которые cпacли меня от голодa в тот холодный ноябрьcкий вечер.
И ругaю cебя зa то, что дaже имён их не узнaл.
Не узнaл вот...
Но я их вcех помню.
И не зaбуду никогдa...
Cepгeй Шишкoвcкий
Полинка улизнула из квартиры в тот момент, когда мамкины гости уже вошли в привычный градус, тянущий на подвиги и похоть. В этот раз ей ничего съестного не удалось утянуть со стола, мамкин хахаль, дядя Толя, стиснул её в своих лапищах и захохотал, словно идолище. Изловчившись, Полинка укусила мерзкого дядьку за руку и дала дёру, как только он, взвыв от боли, отпустил девочку. Пробежав три лестничных пролёта вверх, она спряталась на площадке у мусоропровода, за старым диваном, выброшенным кем-то из жильцов. Полинка давно привыкла к ежедневным попойкам матери и её постоянно меняющихся собутыльников, но никто из них раньше её так не лапал. Девочка тряслась, как осиновый лист, от страха и слёз, непрерывно льющихся по грязному личику. Да и животик подводило от голода уже вторые сутки.
Руслан вошёл в подъезд типовой девятиэтажки, построенной ещё во времена советского союза. Мама попросила его заглянуть к её подруге, Тамаре Игнатьевне, занести лекарства и продукты. Тётя Тома была женщиной одинокой, поэтому семьёй своей всегда считала Руслана, его матушку Клавдию Петровну и его отца Александра Захаровича, ушедшего в лучший мир четыре года назад. Руслан любил Тамару Игнатьевну, словно родную тётушку, с самого его рождения тетёшкавшуюся с ним, дарившую подарки и баловавшую самыми вкусными пирожками и тортами. Он давно предлагал ей переехать в их большой дом, где было бы гораздо удобнее заботиться о пожилой уже женщине, но она наотрез отказывалась. Сегодня Руслан намеревался вновь поговорить с ней серьёзно. В нос ударил характерный «букет» запахов мышей, мочи и застарелого перегара. И почему такая подъездная вонь устойчива только в старых домах, в стены она въедается что ли?! Лифт, естественно, не работал. Вздохнув, Руслан, шагая через ступеньку, начал восхождение на пятый этаж. Почти дойдя до цели, он услышал тихие всхлипывания и скулёж. Остановившись и прислушавшись, мужчина определил, где находится «источник» странных звуков, и приблизился к дивану. За предметом чьего-то недавнего интерьера он увидел…Маугли. Ну, только что в подобии одёжки. При ближайшем рассмотрении, «Маугли» оказалась тощей, грязной, нечёсаной девчушкой, лет пяти. Она в страхе уставилась на Руслана, враз закусив губёшки и боясь шевельнуться. Восстановив дар речи, мужчина заговорил тихо и ласково, чтобы ещё больше не напугать эту, невесть откуда взявшуюся на заплёванном подъездном полу малышку:
- Привет, я – Руслан, не бойся, малыш, я тебя не обижу.
Девчушка всё ещё настороженно глядела на высокого, красивого, хорошо одетого дяденьку, явно не имевшего отношения к компании её мамаши. Она утёрла слёзки ладошками и пролепетала:
- Здравствуйте.
- Если ты вылезешь из своего укрытия, я приглашу тебя в гости к моей тётушке Тамаре, она живёт на пятом этаже и, думаю, будет очень рада угостить нас обоих чем-нибудь вкусненьким, - мужчина ласково улыбался девчушке, хотя, на самом деле, ему сейчас хотелось орать и крушить всё вокруг, а ещё надавать лещей тем, кто довёл этого ангелочка до такого состояния.
- Бабушка Тамара твоя тётя? – малышка, уже более доверчиво смотрела на Руслана, - Она очень добрая и часто угощает меня пирожками, ооочень вкусными!
- Так ты тоже любишь тётушкины пирожки?! Это самая вкусная вкуснятина на свете, которую я когда-либо ел! Тогда мы точно с тобой подружимся, малыш! Не бойся, вылезай!
Полинка стала выбираться из своего укрытия, уже без опаски вложив свою ручонку в руку Руслана, помогавшего девочке. Тётя Тамара распахнула двери сразу, словно сидела рядом в засаде.
- Здравствуй, милая тётушка, а я сегодня не один! – Руслан обнял и расцеловал Тамару Игнатьевну, почти сразу отстранившую его и обратившуюся к девчушке:
- Полинка, солнышко моё, опять?! – на глаза пожилой женщины набежали слёзы.
Тридцать лет он был рядом...
— Мама, Ваня не вернулся! Его нигде нет!
Анна Степановна выронила полотенце. Люба стояла на пороге, без платка, в расстёгнутой куртке. Лицо белое, губы трясутся.
— Как нет? Он же с ребятами за шишками ходил.
— Ребята вернулись. А он отстал. Говорят, побежал за белкой в сторону Гнилой пади. Звали, звали… Мама, уже темнеет!
Анна посмотрела в окно. Над тайгой висели тяжёлые октябрьские тучи. Начинался мелкий холодный дождь. К ночи он мог перейти в снег.
— Петру звони, — сказала она и сама удивилась, какой твёрдый у неё голос. — Петя всю тайгу здесь знает. Мужиков пусть поднимает.
Через час у сельсовета собралось человек двадцать. С фонарями, с ружьями, с собаками. Командовал старший брат Анны, Пётр Степанович. Ему шёл шестьдесят восьмой год, он хромал на левую ногу. Но в тайге до сих пор разбирался лучше любого молодого.
— Разбиваемся по трое, — распоряжался он. — Гнилую падь прочёсываем цепью. Через каждые сто шагов кричим и слушаем. Ракетницы у всех есть? Кто найдёт — две красные.
— Петя, — Анна схватила брата за рукав. — Петя, найди его.
Пётр посмотрел на сестру. Что-то мелькнуло в его глазах, какая-то старая, давняя боль. Он накрыл её руку своей.
— Найду, Аннушка. Ты дома жди. Свет в окне не гаси. Если Ванька сам выйдет, пусть видит, куда идти.
Мужики ушли в темноту. Люба побежала с ними, хотя её не пускали. Анна осталась одна.
Она поставила керосиновую лампу на подоконник. Электричество в деревне часто отключали в непогоду, а лампа не подведёт. Села у окна и стала ждать.
За окном шумел дождь. Тикали ходики на стене. И в этой тишине к Анне Степановне пришли воспоминания, от которых она тридцать лет пыталась убежать.
Вот так же она когда-то сидела у этого окна и ждала Мишу.
Михаил Ворохов был лесником. Высокий, светловолосый, молчаливый. Они поженились весной, когда ей было двадцать восемь, а ему тридцать. Прожили вместе всего полгода. Самые счастливые полгода в её жизни.
Осенью Мишу отправили на дальний участок, на сплав леса по северной реке. На всю зиму, до весны. Он уезжал и обещал писать каждую неделю.
Писем не было. Ни одного.
А в марте пришёл Петя. Сел за этот самый стол и долго молчал. Потом достал из кармана сложенный листок.
— Аня. Миша письмо прислал. Мне, не тебе. Просил тебе передать на словах.
— Что передать? Петя, что?
— Другую он нашёл. Там, в городе. Не вернётся он, Аня. Просит не искать.
Анна тогда даже не заплакала. Сидела и смотрела на брата, будто не слышала. Попросила показать письмо. Петя сказал, что сжёг его в сердцах. Не хотел, чтобы она это читала.
А через месяц Анна поняла, что ждёт ребёнка.
Любу она растила одна. Работала на ферме, потом в школе завхозом. Замуж больше не вышла, хотя сватались. Мишину фамилию так и не сменила. Сама не знала почему. Гордость, наверное. Или глупая надежда, которую она гнала от себя все эти годы.
Люба выросла, выучилась на фельдшера, вернулась в родную деревню. Родила Ванюшку. И Ванюшка стал для Анны всем светом в окошке. Белобрысый, вихрастый, с серьёзными серыми глазами.
С Мишиными глазами. Анна никому об этом не говорила.
Под полночь заглянула соседка, тётя Шура. Принесла пирогов и посидела рядом, держа Анну за руку. Говорила, что Ванька парень толковый, не пропадёт. Что мужики у нас бывалые, к утру найдут. Анна кивала и смотрела в окно. Потом соседка ушла, и Анна снова осталась одна со своими мыслями.
…Ночь тянулась бесконечно. Дождь перешёл в мокрый снег. Время от времени Анна выходила на крыльцо и смотрела в сторону тайги. Ни одной ракеты. Только далёкие голоса: «Ва-а-ня-а!»
Под утро она задремала на стуле. И не видела, как с дальней стороны деревни, от старой лесовозной дороги, к её дому шёл человек.
Ваня уже не плакал. Он плакал вчера, когда понял, что заблудился. Потом плакал ночью, когда пошёл дождь. А теперь он сидел под большой елью, обхватив коленки. И только дрожал.
Моему отцу восемьдесят два, и недавно он объявил по телефону: «Всё, Тань, хватит с меня кнопочного. Хочу смартфон как у людей».
Я купила ему простую сенсорную модель с крупными значками, настроила, увеличила шрифт до размера, которым печатают заголовки в газетах. Показала, как звонить, как отвечать, как делать звук погромче. Он записывал всё в старую школьную тетрадь, с нумерацией шагов и подчёркиванием главного. Про «зелёную трубку» подчеркнул дважды.
Через неделю пришло первое сообщение, набранное одним пальцем, с точкой после каждого слова: «Дочка. Я нашёл кнопку фото. Смотри, что у меня вышло». И снимок: потолок и край люстры, в которой одна лампочка давно перегорела.
Дальше посыпалось. Тапочки, стоящие носками друг к другу. Палец, закрывший половину кадра. Чайник. Кот Барсик, убегающий из кадра так стремительно, что остался один хвост. Ещё сорок с лишним таких снимков за месяц, и под каждым подпись: «Это у меня получилось».
Я не удалила ни одного. Мужу показывала, подругам показывала. «Смотри, у папы вышел чайник, представляешь?» Все смеялись, и я тоже. А потом ловила себя на том, что смеюсь, а сердце почему-то щемит.
Вчера, когда я возвращалась с работы, телефон звякнул ещё раз. Я открыла фото и замерла...
Реклама. О рекламодателе
Среди множества знаменитых мужчин, которые меня любили, ни один — я подчеркиваю: ни один не предложил мне выйти за него замуж. Потому что в женщинах мужчины ценят не красоту, а покорность и смирение. Этого я им не могла предложить.
Джина Лоллобриджида.
Воспитательница в детском саду помогала одному из детей надеть ботинки. Он попросил о помощи, и она поняла, почему. Несмотря на все ее усилия, она не могла натянуть на него сапоги.
Когда второй сапог был на ноге, она едва смогла восстановить дыхание.
Она чуть не заплакала, когда маленький мальчик сказал: «Ольга Николаевна, вы надели ботинок не на ту ногу».
Она посмотрела на обувь и, конечно же, он был прав. Снять ботинок было не легче, чем обуть его. Ей удалось сохранять спокойствие, когда она с трудом обувала ему сапог на правую ногу.
–
Затем он объявил: «Это не мои сапоги».
Она закусила язык, но не закричала: «Почему ты не сказал мне раньше?»
Еще раз она изо всех сил пыталась помочь ему снять неподходящие сапоги.
Затем он сказал: «Это ботинки моего брата. Моя мама заставила меня обуть их.
Она не знала, должна ли она смеяться или плакать. Она собрала все свое мужество, чтобы снова натянуть сапоги на мальчика. Она сказала: «Теперь, где твои перчатки?»
Он сказал: «Я положил их в свои сапожки…».
Дополнительный доход для женщин на Wildberries
В чем заключается работа?
Нужно помогать поставщикам вести их магазины на WB (делать карточки, писать отзывы, следить за остатками товара и т.п.)
Зарплата от 50 т.р. Можно работать по 2-3 часа. Сама работа полностью удаленная
Сейчас я набираю себе учениц, которых обучу основам этой работы совершенно бесплатно
Подробнее обо всем рассказываю на сайте, переходи
Перейти на сайт
#реклама 16+
schoolmarketplace.ru
О рекламодателе