Cижy на лавочке, ем шавepму, жду 11 часов, чтобы мaгaзин открылся. Мысли в голове paзныe: старшему сыну 33 года, не жeнaт до сих пор, младшeгo в армию забиpaют, муж с работы yвoлился, мне до пeнcии еще 4 года, а xoчется уже сейчас (далее только нeцензурныe слова в адрес пeнсионнoй реформы). Kopoче, обычные мысли возpacтнoй тетки.
Идут мимо несколько мyжикoв.
Один кричит мне:
— Приятного аппетита, дeвyшка.
— Спacибo, — кричу в ответ.
— Вы очень кpaсивaя, девушка.
Четыpe слова всего, пoнятнo, что мужик веселится, но как же приятно cтaлo.
Сижу, дoeдaю шавepму, и мысли уже совсем дpyгие: старший сын диссepтацию защитил, млaдший дeвyшкy хорошую нашел, муж пeнcию доcpочнo пoлyчил, самой до пенсии далеко, зaтo зapплатa очень xopoшая. Радocтнo так.
Спасибо тeбe, незнакомый чeлoвeк. Пpocтoй фразой ты сделал мой день гораздо счacтливeй.
По‑нашему…
Сашка‑тракторист привёз тётке Фаине дров, опрокинул их из кузова и, стукнув в окно, крикнул:
— Давай расчёт, тёть Фай, а мне некогда.
Та взяла ранее заготовленные деньги и, сунув их в Сашкины руки, сказала:
— А вот поколоть бы, Саш, мне уж не под силу.
— Поколоть, — усмехнулся тот, — это двойной расход. Копи, может, и поколю когда.
И, сев в свою технику, уехал.
— Грехи мои, — зашептала тётушка, — это когда ж я такую пропасть исколю…
Она поохала, как бы набираясь сил, и, выйдя за калитку, принялась убирать дрова с дороги.
А тут, может, на грех или ещё на что, ехал сосед — Мишка‑кудрявый, с улицы напротив, — и, высунувшись в окно, прокричал:
— А чё, тёть Фай, зарядкой занимаешься?
И покатил дальше, только завизжали его тормоза.
— Ты понимаешь, а, — непонятно к кому закричала она, обращаясь, — понимаешь? Смеётся над старухой…
Она хотела продолжить и дальше, по порядку своей обиды высказаться в никуда, но тут, это уж как на радость, показался Шурик, тоже их деревенский бедолага.
— А вот и я, — начал он. — Могу чем могу помочь.
А так как тётушка ещё кипела сердитостью, то и глянула ею на него:
— Вам бы лишь бы смеяться, задери вас оглобля! — осмелясь, выдохнула последние капли её гнева Фаина. А потом, мягко, как и подобает ей, добавила:
— Саш, ты ж путный мужик‑то. Я ж помню тебя ещё лихим хлопцем, которого добрее и не было в нашей деревне. Уж вот ты бы и помог мне справиться с этим добром, а?
Сашка крутил глазами, пока тётушка вспоминала о нём хорошо, а потом глаза его остановились на этой огромной куче бывших берёз.
— Я бы… — начал он, но продолжения ведь может и не быть, ты же знаешь… — Он чесал затылок несколько минут, словно считал каждое поленце, и вдруг сказал: — Неси колун.
Тётушка мигом забежала в сарай и притащила его:
— Я ить заплачу, Шурик, только не оставь в помощи.
А Шурик уже, как и не слышал, махал этим колуном направо и налево так, что казалось, будто колет автомат. Тётушка собирала поленца в тележку и возила прямо тут, неподалёку.
Потом подошёл дед Гриша и молча начал помогать. Тётушка охнула, перекрестилась и начала было говорить, что это так дружно и… Но дед Григорий махнул на неё рукой и только изрёк:
— За давнее: твой дед тоже мне помог.
Слёзы радости потекли у тётушки по щекам, и она зашептала:
— А то разве… Мой тоже был человеком добрым, он и уважал каждого, и рад был помочь. — Она зашептала ещё горше: — Вот, Коленька, люди тебя не забыли, а уж я‑то…
Она стояла и ревела, собирая слёзы в уголки платка.
А тут, не понимая, что творится у соседки, вышел их сын, недавно вернувшийся из армии, и, поприветствовав всех, принёс свой колун и тоже начал помогать.
— Господи, — шептала опять тётушка, — ты прости меня за неверие в доброту людскую, а вон как мне показал‑то.
И, вытерев слёзы, перекрестившись, она побежала в дом готовить обед работникам.
Так вот, под стук колунов, она и собрала стол: вытащила из подпола закрутки, обезглавила курочку в честь такого дела и вытащила припасённую бутылку первача — по граммульке, значит.
И вот что вы думаете? До вечера помощники и управились, а ровная поленница красовалась у дома тётушки.
А что потом? Да гуляли потом, вспоминали и деда её, и её саму, и доброе её сердце. Пришли и соседи — такие же пожилые, такие же добрые соседи по жизни. И пели песни после этой граммулечки.
А дед Макар, отец помощника, принёс гармошку, на которой, как он выразился, не играл аж сто лет.
«Хорошо‑то как, — думала тётушка; думали соседи, молодые и старые, — вот бы так‑то, да всегда вместе, дружно». На том и порешили.
Автор: Наталья Осинцева.
Я работаю в обычной средней школе в городе. И я очень устала. Но нет, не от детей или уроков, а от того, что на учителях все ездят. Я единственная во всём коллективе, кто борется с руководством, причём борется абсолютно оправданно! Я отказываюсь от того, чтобы бесплатно сопровождать детей на какие-то мероприятия после уроков, отказываюсь бесплатно дежурить на дискотеках, когда о дежурствах объявляют накануне вечером, потому что не собираюсь вести уроки до 16:00, а потом с 6 до 8 вечера пасти старшеклассников, которые курят в туалетах. Я отказываюсь ремонтировать кабинет за свой счёт, и убирать я его тоже не должна — для этого есть уборщицы.
Но большинство учителей у нас боятся лишний раз что-то сказать поперёк. Поэтому вечно куда-то возят детей, кто-то на такси за свой счёт даже. Несколько учителей сами красили стены в кабинете, одна чинила стулья, ещё одна меняла фурнитуру на окнах. У нас есть две уборщицы, но одна убирает исключительно кабинет директора и завуча, а другая не справляется со всей школой, моет только кабинеты «приближённых». Остальные учителя после уроков берут тряпки и моют полы сами! Директор лично ходит проверять чистоту и ругает тех, кто плохо убрался. Этот же директор утверждает, что у нас всех рабочий день с 8 до 17, и до этого времени она может давать нам любые административные задания, хотя это не так. Не должен учитель, у которого, например, три урока с 8 до 11, сидеть в школе до 17. Но директор с завучем раздают задания таким учителям, например, потаскать книги в библиотеку, заменить болеющих учителей, вбить какие-то данные в таблицы и отчёты, проверить чужие контрольные по ключам. И все учителя подчиняются! Ворчат, ноют, жалуются, вздыхают, кто-то даже плачет, но делают!
Я единственная, кто высказывается против такой тупой эксплуатации, привожу как аргументы трудовой договор и нормативные документы. Меня в целом не трогают уже, но отношения с руководством испорчены, да и коллеги говорят, что я только злю начальство и всё равно ничего не добьюсь. Услышала уже, что на следующий год мне будут делать специально максимально неудобное расписание и отберут кабинет, который за мной закреплён. Я уже понимаю, что доработаю год и уйду. Напоследок, конечно, напишу в трудовую, приложу все доказательства, диктофонные записи, сообщения, копии нелепых приказов. И в прокуратуру напишу, так как есть в нашей школе незаконные поборы и ещё пара моментов, которые могут заинтересовать. И в Министерство образования есть что сообщить. Пусть школу и руководство потрясут как следует.
А мне обидно, потому что школа удобно расположена, в целом мне нравится вести уроки, с детьми хорошие отношения, со всем справляюсь. И ещё больше обидно за других учителей, которые трясутся за это место работы, как будто других нет. Там даже зарплата не такая большая, чтобы было из-за чего переживать. У меня есть репетиторство, плюс я не боюсь остаться без работы, так как много где работала — от продавца-консультанта до помощника руководителя, я не пропаду, плюс есть ещё подспорье в виде квартиры, которую я сдаю, это дополнительный доход, который мне не даст протянуть ноги. У других, наверное, не так, я не знаю. Но как же нужно себя не уважать, чтобы работать в таких нечеловеческих условиях и бояться эти условия потерять…
Мужчина спас малышку от наводнения и принес в свою хижину… А наутро у его лачуги стоял кортеж… Когда он увидел, кто вышел из машин, мужчине стало ПЛОХО…
Непогода разгулялась не на шутку, река вышла из берегов, затапливая лесные низины. Фёдор, бродя с верным Громом по еловым тропам, не ждал беды, но пёс вдруг навострил уши, вглядываясь в кусты сквозь сумеречную дымку.
Вдруг тишину пронзил лай Грома, и Фёдор нырнул в заросли. Перед ним открылась полянка, окружённая водой, а на ней — маленькая девочка, дрожащая от холода в мокром пальто, с личиком, стянутым от слёз.
Не раздумывая, Фёдор шагнул в ледяную воду, чувствуя, как холод пронзает тело тысячами игл. Он подхватил малышку на руки, и она вцепилась в него, пряча лицо в тулупе. Гром вился рядом, обнюхивая новую гостью, пока Фёдор нёс её в свою избушку, где топилась печь.
В тепле хижины Фёдор укутал девочку, накормил нехитрым ужином, но она молчала, лишь смотрела широко распахнутыми глазками.
Ночь прошла в беспокойных мыслях, а под утро раздался громкий стук в дверь, и за окном Фёдор увидел целый кортеж из дорогих внедорожников...
Зная, что угасающая дочь не доживёт до утра, измученная мать всё же впустила переночевать заключённого, которого боялась вся округа. Но то, что произошло на рассвете, потрясло всю деревню…
Дыхание Софии вырывалось короткими, рваными толчками. Губы девочки посинели, и в тишине между хрипами Оксане казалось, что её ребёнок больше не дышит. Дорогу до районного центра замело снегом по пояс, телефон фельдшера молчал. Измученная мать с ужасом понимала страшное: её угасающая дочь не доживёт до утра.
И в этот момент в дверь ударили так сильно, что с косяка посыпалась штукатурка.
Оксана закрыла рот рукой. Уже три дня вся округа жила в животном страхе: мужчины держали возле крыльца топоры, а женщины запирали ставни на крепкие засовы. С лесопилки сбежал опасный заключённый, отбывавший срок за жестокое убийство. Огромный, почерневший от мороза мужчина скрывался где-то неподалёку. И сейчас именно он хриплым голосом требовал впустить его в дом.
Тонкий, бессильный стон дочери заставил Оксану сделать шаг вперёд. Наплевав на собственный страх, она отодвинула засов.
Беглец вошёл в избу, принеся с собой запах хвои и льда. Его светлые, неподвижные глаза сразу устремились к лавке, где в горячке металась девочка. Всё, что произошло потом, было похоже на страшный сон. В доме без конца кипела вода, резко пахло самогоном, а на обеденном столе, придвинутом прямо под свет керосиновой лампы, поблёскивало лезвие остро заточенного кухонного ножа.
Оксана не сводила глаз с напряжённого лица человека, которого боялась вся округа, и изо всех сил удерживала кричащего ребёнка.
Когда за окном начала редеть февральская тьма, во дворе глухо заскрипел снег.
Местные жители, заметив, что свет в доме на самом краю деревни горел всю ночь, всё-таки подняли тревогу. К калитке, проваливаясь в сугробы, тяжело бежал участковый. Он ехал сюда по вызову, держа руку на расстёгнутой кобуре и готовясь к кровавой развязке.
Полицейский взлетел на крыльцо и без стука распахнул дверь. Морозный воздух ворвался в натопленную избу. Участковый бросил взгляд на мокрые окровавленные тряпки, на огромного мужчину с ножом, на застывшую мать и неподвижную девочку — и то, что произошло на рассвете, потрясло всю деревню…
В детстве я ненавидела утренники, потому что к нам в садик приходил отец. Он садился на стул возле ёлки, долго пиликал на своём баяне, пытаясь подобрать нужную мелодию, а наша воспитательница строго говорила ему:
- Валерий Петрович, повыше!
Все ребята смотрели на моего отца и давились от смеха.
Он был маленький, толстенький, рано начал лысеть, и, хотя никогда не пил, нос у него почему-то всегда был свекольно - красного цвета, как у клоуна. Дети, когда хотели сказать про кого-то, что он смешной и некрасивый, говорили так:
- Он похож на Ксюшкиного папу!
И я сначала в садике, а потом в школе несла тяжкий крест отцовской несуразности. Все бы ничего, мало ли у кого какие отцы, но мне было непонятно, зачем он, обычный слесарь, ходил к нам на утренники со своей дурацкой гармошкой. Играл бы себе дома и не позорил ни себя, ни свою дочь. Часто сбиваясь, он тоненько, по-женски, ойкал, и на его круглом лице появлялась виноватая улыбка. Я готова была провалиться сквозь землю от стыда и вела себя подчёркнуто холодно, показывая своим видом, что этот нелепый человек с красным носом не имеет ко мне никакого отношения.
Я училась в третьем классе, когда сильно простыла. У меня начался отит. От боли я кричала и стучала ладонями по голове. Мама вызвала скорую помощь, и ночью мы поехали в районную больницу. По дороге попали в страшную метель, машина застряла, и водитель визгливо, как женщина, стал кричать, что теперь все мы замёрзнем. Он кричал пронзительно, чуть ли не плакал, и я думала, что у него тоже болят уши. Отец спросил, сколько осталось до райцентра. Но водитель, закрыв лицо руками, твердил:
- Какой я дурак, какой дурак, что согласился поехать
Отец подумал и тихо сказал маме:
- Я сейчас вернусь.
Я на всю жизнь запомнила эти слова, хотя дикая боль кружила меня, как метель снежинку. Он открыл дверцу машины и вышел в ревущую ночь. Дверца захлопнулась за ним, и мне показалось, будто огромное чудовище, лязгнув челюстью, проглотило моего отца. Машину качало порывами ветра, по заиндевевшим стеклам с шуршанием осыпался снег. Я плакала, мама целовала меня холодными губами, молоденькая медсестра обречённо смотрела в непроглядную тьму, а водитель в изнеможении качал головой. Не знаю, сколько прошло времени, но внезапно ночь озарилась ярким светом фар, и длинная тень какого-то великана легла на моё лицо. Я зажмурилась и сквозь ресницы увидела своего отца. Он взял меня на руки и прижал к себе.
Шёпотом он рассказал маме, что дошёл до райцентра, поднял всех на ноги и вернулся с вездеходом. Я дремала на его руках и сквозь сон слышала, как он кашляет. Тогда никто не придал этому значения. А он долго потом болел двусторонним воспалением лёгких.
Мои дети недоумевают, почему, наряжая ёлку, я всегда плачу. Из тьмы минувшего ко мне приходит отец, он садится под ёлку и кладёт голову на баян, как будто украдкой хочет увидеть среди наряженной толпы детей свою дочку и весело улыбнуться ей. Я гляжу на его сияющее счастьем лицо и тоже хочу ему улыбнуться, но вместо этого начинаю плакать...
Автор: Нина Аксенова
Всё прошлое лето я пахала на даче и закатала сотни банок, а свекровь, даже не спросив меня, отдала их золовке: «Она одна с маленьким ребёнком и маленькой зарплатой! Ей нужнее!» Я промолчала. Но когда этой весной мы приехали на дачу, и свекровь потребовала взять тяпку, я встала и заявила...
Я вонзала лопату в тяжёлую глинистую землю, пока ладони не покрывались кровавыми мозолями. Всё прошлое лето каждые выходные проходили одинаково: грядки, сорняки, вёдра с водой, прополка под палящим солнцем. Когда ломался насос, я таскала воду вручную. Пока другие отдыхали, я готовила обед на всю семью.
Свекровь сидела в тени и раздавала указания. Андрей часами возился у забора, делая вид, что занят важным мужским делом. А его сестра Светлана приезжала на дачу только отдыхать. Она устраивалась поудобнее, листала телефон и жаловалась на усталость.
— Не трогай её, — каждый раз останавливала меня Галина Степановна. — Она одна с маленьким ребёнком и маленькой зарплатой.
Осенью я почти не спала. После работы стерилизовала банки, варила лечо, кабачковую икру и варенье, закатывала огурцы, помидоры и компоты. Сотни банок ровными рядами заполнили погреб. Глядя на них, я забывала о натруженной спине и обожжённых пальцах.
В конце ноября я приехала за своими заготовками и замерла на пороге погреба. Полки были пусты. Не осталось ни одной банки.
Свекровь даже не смутилась.
— Я всё Светлане отдала. Ей нужнее. А вы с Андреем и в магазине купите.
Я ждала, что муж хотя бы возмутится, но он лишь поморщился и велел не раздувать скандал. Тогда я промолчала. Не стала спорить, оправдываться или напоминать, кто копал землю и стоял ночами у плиты. Только внутри меня словно что-то окончательно оборвалось.
Весной мы снова приехали на дачу. Свекровь уже подготовила рассаду и инструменты, уверенная, что всё будет как прежде. Но вместо рабочей одежды я достала из машины ярко-жёлтый шезлонг.
Галина Степановна сначала растерялась, а потом почти силой сунула мне в руки тяпку. Андрей по привычке велел не спорить. Я закрыла книгу, медленно поднялась, посмотрела им обоим прямо в глаза и заявила…
Ворона три месяца подряд прилетала на штрафстоянку и садилась на крышу одной и той же машины. А когда её наконец вскрыли — люди поседели от увиденного…….
Галина Даниловна не сразу обратила внимание на чёрную ворону. На штрафстоянке их и так хватало: прыгали между колёсами, садились на капоты, рылись у мусорных баков и разлетались при каждом резком звуке.
Но эта птица была другой.
Каждое утро она прилетала со стороны магистрали, делала круг над рядами брошенных машин и садилась только на один тёмно-синий седан в дальнем углу у забора. Не каркала, не металась, не искала еду. Просто сидела на крыше часами, будто чего-то ждала.
Сначала Галина решила, что ей кажется. Но потом заметила светлое перо на левом крыле и поняла: это одна и та же ворона. День за днём. Неделя за неделей. Всегда на той же машине.
Автомобиль давно никто не забирал. Хозяин не объявлялся, долг рос, документы желтели под дворником. Начальник только отмахивался: мол, бросили железо — и забыли.
Но ворона не забывала.
А потом, спустя три месяца, Галина подошла к седану ближе и увидела на капоте странную кучку веточек. Между ними лежала маленькая серьга с розовым камушком.
После этого машину решили проверить по-настоящему. И когда её наконец вскрыли — люди поседели от увиденного…
Cижy на лавочке, ем шавepму, жду 11 часов, чтобы мaгaзин открылся. Мысли в голове paзныe: старшему сыну 33 года, не жeнaт до сих пор, младшeгo в армию забиpaют, муж с работы yвoлился, мне до пeнcии еще 4 года, а xoчется уже сейчас (далее только нeцензурныe слова в адрес пeнсионнoй реформы). Kopoче, обычные мысли возpacтнoй тетки.
Идут мимо несколько мyжикoв.
Один кричит мне:
— Приятного аппетита, дeвyшка.
— Спacибo, — кричу в ответ.
— Вы очень кpaсивaя, девушка.
Четыpe слова всего, пoнятнo, что мужик веселится, но как же приятно cтaлo.
Сижу, дoeдaю шавepму, и мысли уже совсем дpyгие: старший сын диссepтацию защитил, млaдший дeвyшкy хорошую нашел, муж пeнcию доcpочнo пoлyчил, самой до пенсии далеко, зaтo зapплатa очень xopoшая. Радocтнo так.
Спасибо тeбe, незнакомый чeлoвeк. Пpocтoй фразой ты сделал мой день гораздо счacтливeй.
По‑нашему…
Сашка‑тракторист привёз тётке Фаине дров, опрокинул их из кузова и, стукнув в окно, крикнул:
— Давай расчёт, тёть Фай, а мне некогда.
Та взяла ранее заготовленные деньги и, сунув их в Сашкины руки, сказала:
— А вот поколоть бы, Саш, мне уж не под силу.
— Поколоть, — усмехнулся тот, — это двойной расход. Копи, может, и поколю когда.
И, сев в свою технику, уехал.
— Грехи мои, — зашептала тётушка, — это когда ж я такую пропасть исколю…
Она поохала, как бы набираясь сил, и, выйдя за калитку, принялась убирать дрова с дороги.
А тут, может, на грех или ещё на что, ехал сосед — Мишка‑кудрявый, с улицы напротив, — и, высунувшись в окно, прокричал:
— А чё, тёть Фай, зарядкой занимаешься?
И покатил дальше, только завизжали его тормоза.
— Ты понимаешь, а, — непонятно к кому закричала она, обращаясь, — понимаешь? Смеётся над старухой…
Она хотела продолжить и дальше, по порядку своей обиды высказаться в никуда, но тут, это уж как на радость, показался Шурик, тоже их деревенский бедолага.
— А вот и я, — начал он. — Могу чем могу помочь.
А так как тётушка ещё кипела сердитостью, то и глянула ею на него:
— Вам бы лишь бы смеяться, задери вас оглобля! — осмелясь, выдохнула последние капли её гнева Фаина. А потом, мягко, как и подобает ей, добавила:
— Саш, ты ж путный мужик‑то. Я ж помню тебя ещё лихим хлопцем, которого добрее и не было в нашей деревне. Уж вот ты бы и помог мне справиться с этим добром, а?
Сашка крутил глазами, пока тётушка вспоминала о нём хорошо, а потом глаза его остановились на этой огромной куче бывших берёз.
— Я бы… — начал он, но продолжения ведь может и не быть, ты же знаешь… — Он чесал затылок несколько минут, словно считал каждое поленце, и вдруг сказал: — Неси колун.
Тётушка мигом забежала в сарай и притащила его:
— Я ить заплачу, Шурик, только не оставь в помощи.
А Шурик уже, как и не слышал, махал этим колуном направо и налево так, что казалось, будто колет автомат. Тётушка собирала поленца в тележку и возила прямо тут, неподалёку.
Потом подошёл дед Гриша и молча начал помогать. Тётушка охнула, перекрестилась и начала было говорить, что это так дружно и… Но дед Григорий махнул на неё рукой и только изрёк:
— За давнее: твой дед тоже мне помог.
Слёзы радости потекли у тётушки по щекам, и она зашептала:
— А то разве… Мой тоже был человеком добрым, он и уважал каждого, и рад был помочь. — Она зашептала ещё горше: — Вот, Коленька, люди тебя не забыли, а уж я‑то…
Она стояла и ревела, собирая слёзы в уголки платка.
А тут, не понимая, что творится у соседки, вышел их сын, недавно вернувшийся из армии, и, поприветствовав всех, принёс свой колун и тоже начал помогать.
— Господи, — шептала опять тётушка, — ты прости меня за неверие в доброту людскую, а вон как мне показал‑то.
И, вытерев слёзы, перекрестившись, она побежала в дом готовить обед работникам.
Так вот, под стук колунов, она и собрала стол: вытащила из подпола закрутки, обезглавила курочку в честь такого дела и вытащила припасённую бутылку первача — по граммульке, значит.
И вот что вы думаете? До вечера помощники и управились, а ровная поленница красовалась у дома тётушки.
А что потом? Да гуляли потом, вспоминали и деда её, и её саму, и доброе её сердце. Пришли и соседи — такие же пожилые, такие же добрые соседи по жизни. И пели песни после этой граммулечки.
А дед Макар, отец помощника, принёс гармошку, на которой, как он выразился, не играл аж сто лет.
«Хорошо‑то как, — думала тётушка; думали соседи, молодые и старые, — вот бы так‑то, да всегда вместе, дружно». На том и порешили.
Автор: Наталья Осинцева.
Я работаю в обычной средней школе в городе. И я очень устала. Но нет, не от детей или уроков, а от того, что на учителях все ездят. Я единственная во всём коллективе, кто борется с руководством, причём борется абсолютно оправданно! Я отказываюсь от того, чтобы бесплатно сопровождать детей на какие-то мероприятия после уроков, отказываюсь бесплатно дежурить на дискотеках, когда о дежурствах объявляют накануне вечером, потому что не собираюсь вести уроки до 16:00, а потом с 6 до 8 вечера пасти старшеклассников, которые курят в туалетах. Я отказываюсь ремонтировать кабинет за свой счёт, и убирать я его тоже не должна — для этого есть уборщицы.
Но большинство учителей у нас боятся лишний раз что-то сказать поперёк. Поэтому вечно куда-то возят детей, кто-то на такси за свой счёт даже. Несколько учителей сами красили стены в кабинете, одна чинила стулья, ещё одна меняла фурнитуру на окнах. У нас есть две уборщицы, но одна убирает исключительно кабинет директора и завуча, а другая не справляется со всей школой, моет только кабинеты «приближённых». Остальные учителя после уроков берут тряпки и моют полы сами! Директор лично ходит проверять чистоту и ругает тех, кто плохо убрался. Этот же директор утверждает, что у нас всех рабочий день с 8 до 17, и до этого времени она может давать нам любые административные задания, хотя это не так. Не должен учитель, у которого, например, три урока с 8 до 11, сидеть в школе до 17. Но директор с завучем раздают задания таким учителям, например, потаскать книги в библиотеку, заменить болеющих учителей, вбить какие-то данные в таблицы и отчёты, проверить чужие контрольные по ключам. И все учителя подчиняются! Ворчат, ноют, жалуются, вздыхают, кто-то даже плачет, но делают!
Я единственная, кто высказывается против такой тупой эксплуатации, привожу как аргументы трудовой договор и нормативные документы. Меня в целом не трогают уже, но отношения с руководством испорчены, да и коллеги говорят, что я только злю начальство и всё равно ничего не добьюсь. Услышала уже, что на следующий год мне будут делать специально максимально неудобное расписание и отберут кабинет, который за мной закреплён. Я уже понимаю, что доработаю год и уйду. Напоследок, конечно, напишу в трудовую, приложу все доказательства, диктофонные записи, сообщения, копии нелепых приказов. И в прокуратуру напишу, так как есть в нашей школе незаконные поборы и ещё пара моментов, которые могут заинтересовать. И в Министерство образования есть что сообщить. Пусть школу и руководство потрясут как следует.
А мне обидно, потому что школа удобно расположена, в целом мне нравится вести уроки, с детьми хорошие отношения, со всем справляюсь. И ещё больше обидно за других учителей, которые трясутся за это место работы, как будто других нет. Там даже зарплата не такая большая, чтобы было из-за чего переживать. У меня есть репетиторство, плюс я не боюсь остаться без работы, так как много где работала — от продавца-консультанта до помощника руководителя, я не пропаду, плюс есть ещё подспорье в виде квартиры, которую я сдаю, это дополнительный доход, который мне не даст протянуть ноги. У других, наверное, не так, я не знаю. Но как же нужно себя не уважать, чтобы работать в таких нечеловеческих условиях и бояться эти условия потерять…
Мужчина спас малышку от наводнения и принес в свою хижину… А наутро у его лачуги стоял кортеж… Когда он увидел, кто вышел из машин, мужчине стало ПЛОХО…
Непогода разгулялась не на шутку, река вышла из берегов, затапливая лесные низины. Фёдор, бродя с верным Громом по еловым тропам, не ждал беды, но пёс вдруг навострил уши, вглядываясь в кусты сквозь сумеречную дымку.
Вдруг тишину пронзил лай Грома, и Фёдор нырнул в заросли. Перед ним открылась полянка, окружённая водой, а на ней — маленькая девочка, дрожащая от холода в мокром пальто, с личиком, стянутым от слёз.
Не раздумывая, Фёдор шагнул в ледяную воду, чувствуя, как холод пронзает тело тысячами игл. Он подхватил малышку на руки, и она вцепилась в него, пряча лицо в тулупе. Гром вился рядом, обнюхивая новую гостью, пока Фёдор нёс её в свою избушку, где топилась печь.
В тепле хижины Фёдор укутал девочку, накормил нехитрым ужином, но она молчала, лишь смотрела широко распахнутыми глазками.
Ночь прошла в беспокойных мыслях, а под утро раздался громкий стук в дверь, и за окном Фёдор увидел целый кортеж из дорогих внедорожников...
Зная, что угасающая дочь не доживёт до утра, измученная мать всё же впустила переночевать заключённого, которого боялась вся округа. Но то, что произошло на рассвете, потрясло всю деревню…
Дыхание Софии вырывалось короткими, рваными толчками. Губы девочки посинели, и в тишине между хрипами Оксане казалось, что её ребёнок больше не дышит. Дорогу до районного центра замело снегом по пояс, телефон фельдшера молчал. Измученная мать с ужасом понимала страшное: её угасающая дочь не доживёт до утра.
И в этот момент в дверь ударили так сильно, что с косяка посыпалась штукатурка.
Оксана закрыла рот рукой. Уже три дня вся округа жила в животном страхе: мужчины держали возле крыльца топоры, а женщины запирали ставни на крепкие засовы. С лесопилки сбежал опасный заключённый, отбывавший срок за жестокое убийство. Огромный, почерневший от мороза мужчина скрывался где-то неподалёку. И сейчас именно он хриплым голосом требовал впустить его в дом.
Тонкий, бессильный стон дочери заставил Оксану сделать шаг вперёд. Наплевав на собственный страх, она отодвинула засов.
Беглец вошёл в избу, принеся с собой запах хвои и льда. Его светлые, неподвижные глаза сразу устремились к лавке, где в горячке металась девочка. Всё, что произошло потом, было похоже на страшный сон. В доме без конца кипела вода, резко пахло самогоном, а на обеденном столе, придвинутом прямо под свет керосиновой лампы, поблёскивало лезвие остро заточенного кухонного ножа.
Оксана не сводила глаз с напряжённого лица человека, которого боялась вся округа, и изо всех сил удерживала кричащего ребёнка.
Когда за окном начала редеть февральская тьма, во дворе глухо заскрипел снег.
Местные жители, заметив, что свет в доме на самом краю деревни горел всю ночь, всё-таки подняли тревогу. К калитке, проваливаясь в сугробы, тяжело бежал участковый. Он ехал сюда по вызову, держа руку на расстёгнутой кобуре и готовясь к кровавой развязке.
Полицейский взлетел на крыльцо и без стука распахнул дверь. Морозный воздух ворвался в натопленную избу. Участковый бросил взгляд на мокрые окровавленные тряпки, на огромного мужчину с ножом, на застывшую мать и неподвижную девочку — и то, что произошло на рассвете, потрясло всю деревню…
В детстве я ненавидела утренники, потому что к нам в садик приходил отец. Он садился на стул возле ёлки, долго пиликал на своём баяне, пытаясь подобрать нужную мелодию, а наша воспитательница строго говорила ему:
- Валерий Петрович, повыше!
Все ребята смотрели на моего отца и давились от смеха.
Он был маленький, толстенький, рано начал лысеть, и, хотя никогда не пил, нос у него почему-то всегда был свекольно - красного цвета, как у клоуна. Дети, когда хотели сказать про кого-то, что он смешной и некрасивый, говорили так:
- Он похож на Ксюшкиного папу!
И я сначала в садике, а потом в школе несла тяжкий крест отцовской несуразности. Все бы ничего, мало ли у кого какие отцы, но мне было непонятно, зачем он, обычный слесарь, ходил к нам на утренники со своей дурацкой гармошкой. Играл бы себе дома и не позорил ни себя, ни свою дочь. Часто сбиваясь, он тоненько, по-женски, ойкал, и на его круглом лице появлялась виноватая улыбка. Я готова была провалиться сквозь землю от стыда и вела себя подчёркнуто холодно, показывая своим видом, что этот нелепый человек с красным носом не имеет ко мне никакого отношения.
Я училась в третьем классе, когда сильно простыла. У меня начался отит. От боли я кричала и стучала ладонями по голове. Мама вызвала скорую помощь, и ночью мы поехали в районную больницу. По дороге попали в страшную метель, машина застряла, и водитель визгливо, как женщина, стал кричать, что теперь все мы замёрзнем. Он кричал пронзительно, чуть ли не плакал, и я думала, что у него тоже болят уши. Отец спросил, сколько осталось до райцентра. Но водитель, закрыв лицо руками, твердил:
- Какой я дурак, какой дурак, что согласился поехать
Отец подумал и тихо сказал маме:
- Я сейчас вернусь.
Я на всю жизнь запомнила эти слова, хотя дикая боль кружила меня, как метель снежинку. Он открыл дверцу машины и вышел в ревущую ночь. Дверца захлопнулась за ним, и мне показалось, будто огромное чудовище, лязгнув челюстью, проглотило моего отца. Машину качало порывами ветра, по заиндевевшим стеклам с шуршанием осыпался снег. Я плакала, мама целовала меня холодными губами, молоденькая медсестра обречённо смотрела в непроглядную тьму, а водитель в изнеможении качал головой. Не знаю, сколько прошло времени, но внезапно ночь озарилась ярким светом фар, и длинная тень какого-то великана легла на моё лицо. Я зажмурилась и сквозь ресницы увидела своего отца. Он взял меня на руки и прижал к себе.
Шёпотом он рассказал маме, что дошёл до райцентра, поднял всех на ноги и вернулся с вездеходом. Я дремала на его руках и сквозь сон слышала, как он кашляет. Тогда никто не придал этому значения. А он долго потом болел двусторонним воспалением лёгких.
Мои дети недоумевают, почему, наряжая ёлку, я всегда плачу. Из тьмы минувшего ко мне приходит отец, он садится под ёлку и кладёт голову на баян, как будто украдкой хочет увидеть среди наряженной толпы детей свою дочку и весело улыбнуться ей. Я гляжу на его сияющее счастьем лицо и тоже хочу ему улыбнуться, но вместо этого начинаю плакать...
Автор: Нина Аксенова
Всё прошлое лето я пахала на даче и закатала сотни банок, а свекровь, даже не спросив меня, отдала их золовке: «Она одна с маленьким ребёнком и маленькой зарплатой! Ей нужнее!» Я промолчала. Но когда этой весной мы приехали на дачу, и свекровь потребовала взять тяпку, я встала и заявила...
Я вонзала лопату в тяжёлую глинистую землю, пока ладони не покрывались кровавыми мозолями. Всё прошлое лето каждые выходные проходили одинаково: грядки, сорняки, вёдра с водой, прополка под палящим солнцем. Когда ломался насос, я таскала воду вручную. Пока другие отдыхали, я готовила обед на всю семью.
Свекровь сидела в тени и раздавала указания. Андрей часами возился у забора, делая вид, что занят важным мужским делом. А его сестра Светлана приезжала на дачу только отдыхать. Она устраивалась поудобнее, листала телефон и жаловалась на усталость.
— Не трогай её, — каждый раз останавливала меня Галина Степановна. — Она одна с маленьким ребёнком и маленькой зарплатой.
Осенью я почти не спала. После работы стерилизовала банки, варила лечо, кабачковую икру и варенье, закатывала огурцы, помидоры и компоты. Сотни банок ровными рядами заполнили погреб. Глядя на них, я забывала о натруженной спине и обожжённых пальцах.
В конце ноября я приехала за своими заготовками и замерла на пороге погреба. Полки были пусты. Не осталось ни одной банки.
Свекровь даже не смутилась.
— Я всё Светлане отдала. Ей нужнее. А вы с Андреем и в магазине купите.
Я ждала, что муж хотя бы возмутится, но он лишь поморщился и велел не раздувать скандал. Тогда я промолчала. Не стала спорить, оправдываться или напоминать, кто копал землю и стоял ночами у плиты. Только внутри меня словно что-то окончательно оборвалось.
Весной мы снова приехали на дачу. Свекровь уже подготовила рассаду и инструменты, уверенная, что всё будет как прежде. Но вместо рабочей одежды я достала из машины ярко-жёлтый шезлонг.
Галина Степановна сначала растерялась, а потом почти силой сунула мне в руки тяпку. Андрей по привычке велел не спорить. Я закрыла книгу, медленно поднялась, посмотрела им обоим прямо в глаза и заявила…
Ворона три месяца подряд прилетала на штрафстоянку и садилась на крышу одной и той же машины. А когда её наконец вскрыли — люди поседели от увиденного…….
Галина Даниловна не сразу обратила внимание на чёрную ворону. На штрафстоянке их и так хватало: прыгали между колёсами, садились на капоты, рылись у мусорных баков и разлетались при каждом резком звуке.
Но эта птица была другой.
Каждое утро она прилетала со стороны магистрали, делала круг над рядами брошенных машин и садилась только на один тёмно-синий седан в дальнем углу у забора. Не каркала, не металась, не искала еду. Просто сидела на крыше часами, будто чего-то ждала.
Сначала Галина решила, что ей кажется. Но потом заметила светлое перо на левом крыле и поняла: это одна и та же ворона. День за днём. Неделя за неделей. Всегда на той же машине.
Автомобиль давно никто не забирал. Хозяин не объявлялся, долг рос, документы желтели под дворником. Начальник только отмахивался: мол, бросили железо — и забыли.
Но ворона не забывала.
А потом, спустя три месяца, Галина подошла к седану ближе и увидела на капоте странную кучку веточек. Между ними лежала маленькая серьга с розовым камушком.
После этого машину решили проверить по-настоящему. И когда её наконец вскрыли — люди поседели от увиденного…