Через два месяца после развода я случайно увидел бывшую жену в коридоре областной больницы Ярославля… и в тот момент у меня подкосились ноги.
Это была Алина Воронцова.
Моя Алина.
Женщина, с которой я прожил пять лет и которую сам уничтожил словами: «Наверное, нам лучше развестись».
Когда-то она была красивой, улыбчивой и живой. А теперь сидела одна у холодной стены в выцветшей больничной рубашке, с коротко остриженными волосами и капельницей рядом. Худая. Бледная. Будто от неё осталась только тень.
Я медленно подошёл:
— Алина… что с тобой?..
Она вздрогнула, подняла на меня потухшие глаза и тихо прошептала:
— Слишком поздно, Серёж…
У меня всё внутри оборвалось.
— О чём ты?..
Она долго молчала, а потом дрожащими пальцами протянула мне папку с анализами.
И когда я увидел диагноз… кровь застыла у меня в жилах.
Мне 38, мужу 43. Пришли мы как то в гости к моей подруге, и муж начал уделять знаки внимания одной девушке, которую тоже пригласили. Смазливая, молодая, с округлыми формами, на вид лет 20-22, ржала над его шутками, стреляла глазками. Это видели все. А он, то на танец пригласит, то салатик передаст, то курить они вместе выходят. Я решила его увести домой, а он ни в какую не соглашался. Оставила его там и поехала домой одна. Проснулась в 8 утра, его дома еще не было, позвонила Свете у которой в гостях были, спросила где он. Та рассказала мне, что было ночью. Мой благоверный и эта... Читать продолжение
Её нашли на четвёртом этаже. Она всё ещё вытаскивала их наружу.
Склад текстиля на окраине районного городка в центральной России загорелся чуть после 02:00 в холодное октябрьское утро. Воздух пах мокрой тканью, палёным пластиком и старой пылью, которая поднималась из-под бетонных плит вместе с жаром. Когда первая машина районной пожарной части подъехала к воротам, первый этаж уже горел так плотно, будто внутри кто-то разлил оранжевый свет по всем проходам.
В журнале вызова потом записали сухо: 02:13 — прибытие расчёта. 02:18 — запрос автолестницы. 02:21 — проверка периметра. Такие строки всегда выглядят спокойнее, чем люди, которые их пережили.
Никто не думал, что внутри могло остаться что-то живое.
Это был старый склад домашнего текстиля: рулоны льна, упаковки простыней, коробки с вышитыми рушниками для магазинов, несколько полок с яркими вещами под петриковскую роспись для кухонь и сувенирных лавок. Днём там пахло крахмалом, картоном и дешёвым кофе из термоса охранника. Ночью здание превратилось в печь.
Один пожарный обходил заднюю сторону, проверяя, не перекинулось ли пламя на соседний хозяйственный корпус. Сквозь треск шифера и вой воды в рукавах он вдруг услышал звук, который не подходил к пожару.
Скрежет.
Не металлический. Не дверной. Живой.
Он поднял фонарь к четвёртому этажу, туда, где у погрузочного окна торчала узкая бетонная кромка. Свет поймал клубы дыма, обугленную раму и что-то маленькое, чёрно-белое, согнувшееся у самого края.
Сначала он сказал по рации: возможно, дикое животное у окна.
Потом подняли лестницу.
И вся работа остановилась на шесть минут.
На бетонном выступе стояла кошка. Чёрно-белая, в саже, с шерстью, сбившейся мокрыми клочьями от дыма и жара. В зубах она держала котёнка за загривок и тащила его по кромке так осторожно, будто под лапами был не раскалённый бетон, а кухонный стол.
Она дошла до окна, положила котёнка снаружи, почти прижала его носом к прохладному воздуху, а потом развернулась обратно.
Люди внизу закричали ей, будто кошка могла понять команды через треск огня.
Она не посмотрела вниз.
Она снова исчезла в дыму.
Сорок секунд длились дольше, чем многие пожары. Лестничный оператор потом говорил, что успел три раза решить: всё, она не выйдет. А потом из чёрного проёма снова появилась её голова, и в зубах у неё был второй котёнок.
Потом третий.
Потом четвёртый.
Потом пятый, самый маленький, такой серый от пепла, что сначала его приняли за комок ткани.
Иногда храбрость не выглядит как крик или красивый жест. Иногда она выглядит как животное, которое не умеет считать шансы и всё равно возвращается туда, откуда все разумные уже ушли.
На шестой заход она вошла обратно почти без паузы.
Пожарный на лестнице видел только хвост, исчезающий за дымной рамой, и две обожжённые задние лапы, которые уже плохо держали вес. Он сжал поручень так сильно, что кожа на пальцах побелела под перчаткой. Один из старших крикнул не лезть внутрь без команды. Другой уже проверял карабин.
Ни один человек на земле не спорил о том, стоит ли рисковать ради кошки.
Спорили только секунды.
Когда она появилась снова, в зубах у неё уже ничего не было. Она сделала несколько неровных шагов по бетонной кромке, будто проверяла, все ли котята снаружи. Потом её передние лапы подогнулись. Тело ударилось о край, сажа взлетела с шерсти серым облачком, а голова осталась повернутой в сторону маленькой кучки котят, которые пищали на холодном воздухе.
Она рухнула примерно в трёх метрах от окна.
И тогда пожарный на лестнице перестал ждать разрешения.
Он полез через погрузочный проём, в жар, где уже плавилась краска на раме, и протянул руку к неподвижной чёрно-белой кошке, пока вся команда внизу смотрела, как его перчатка почти коснулась её обожжённой шерсти...
Минус 11 кг за 7 дней! Живот «сдувается» за утро....
Мощный способ запустить ленивый метаболизм, состав работает как «пылесос» для кишечника...
День 1:
Утро: Стакан кефира и 1 ложка ...👇
Официант брезгливо швырнул мне меню: «Бабуля, тут дорого». Он побелел, когда увидел мою платиновую карту
Меню проехало по лакированному столу, словно хоккейная шайба, и замерло у самого края. Я поймала его в последний момент — старая привычка ловить всё, что падает.
— Бабуля, тут дорого.
Голос официанта звучал не грубо, нет, скорее устало и брезгливо. Так говорят с выжившими из ума стариками, которым приходится объяснять очевидное.
— Чай сто пятьдесят, пустой.
Я подняла голову и поправила очки в роговой оправе.
Мальчик совсем, на вид не больше двадцати. На груди пластиковая табличка с именем «Артем».
Рубашка белоснежная, накрахмаленная до хруста, а вот манжеты изнутри серые. Не отстирывает. Или машинка плохая, или порошок самый дешевый берет.
У меня глаз на такое наметан, тридцать лет в общепите не вытравить никакими деньгами.
— Я читать умею, Артем, — сказала я тихо. — Принесите мне, пожалуйста, стакан воды, теплой, и вот этот салат с уткой.
Артем закатил глаза. Это было то самое движение, которое делают подростки, когда мать просит надеть шапку в мороз.
— Вода только в бутылках, Италия, триста рублей. — Он демонстративно посмотрел поверх моей головы в зал. — Салат ждать сорок минут, у нас банкет.
В зале гудел кондиционер, гоняя по кругу запах дорогих духов и жареного мяса. Где-то в углу звякнула вилка о фарфор.
Жизнь здесь шла своим чередом. Я в этой жизни была лишней деталью, как старое продавленное кресло посреди модного евроремонта.
На мне было мое любимое пальто. Драп, еще тот, советский, вечный, который сносу не знает.
Да, фасон не модный, и пуговицу нижнюю давно пора перешить, всё руки не доходят. Но грело оно лучше любой современной синтетики.
На коленях лежала сумка из потертой кожи. Ручки у нее уже потрескались, но внутри столько отделений, что помещалась вся моя жизнь.
Там лежали и таблетки от давления, и квитанции за свет, и валидол, и фотографии внуков в прозрачном кармашке.
— Я подожду, — я спокойно положила руки на стол.
Суставы ныли, наверное, погода к вечеру испортится. Я начала машинально потирать косточку на большом пальце правой руки.
Эта привычка осталась с тех времен, когда я сама таскала тяжелые подносы по двенадцать часов в сутки.
Артем фыркнул, резко развернулся на каблуках и ушел, даже не записав заказ в блокнот.
Я огляделась по сторонам.
Ресторан «Венеция» был жемчужиной моей сети, мы открывали его пять лет назад. Я тогда лично выбирала эти шторы — тяжелый бархат, пылесборники страшные, но красиво.
А вот тюль грязный, совсем серый. Внизу, у самого плинтуса, темная полоса пыли. Уборщица халтурит, тряпку не выполаскивает как следует.
Надо будет обязательно сказать управляющему, непорядок это.
За соседним столиком сидела молодая пара. Девушка что-то щебетала, парень не отрывался от телефона.
У девушки на тарелке лежало почти нетронутое ризотто. Остывает ведь, совсем невкусное станет. Продукты переводят зря.
У меня внутри зашевелилось привычное стариковское ворчание: «Куда столько накладывать, если не ешь?»……….
Обожаю эту фразу: «А раньше бабы в поле рожали и ничего! И рака никакого не было!»
Ниже приведен отрывок из блога психотерапевта Адрианы Имж, очень верные мысли девушка излагает.
Да, раньше не было рака. Потому что его не диагностировали. Человек умирал, и всё.
Не было проблем с аллергией на прививки. Дети умирали от дифтерии пачками, и всё.
Не было проблем с контрацепцией. Люди просто рожали и выносили детей на мороз и морили голодом.
После открытия Америки половина Европы вымерла от сифилиса, а половина индейцев — от гриппа. В Англии во времена Генриха, того самого, что с Анной Болейн, простой грипп выкосил половину Лондона.
Не было проблем с сильными женщинами. У женщин просто не было паспортов, прав, возможностей, их избивали и насиловали, и это не считалось проблемой или преступлением.
И с внематочными беременностями и постродовой депрессией проблем не было. Внематочная беременность (или замершая) была только одна. Женщина умирала, и всё. И депрессии у женщин не было. Была тяжелая работа. Те, кто не умирал от родов, в сорок чаще всего были с опущением матки — от постоянной тяжелой работы. Бандажей тоже не было.
Всем, кто хочет красивых платьев и балов, рекомендую читать мемуары Екатерины Второй. Да-да, жены наследника престола, а затем — императрицы. Там про ветряную оспу, женские проблемы, трудности быта и многое другое у знати. Да-да, у тех людей, которые обладали всеми благами той цивилизации. У меня в процессе чтения было впечатление, что я сейчас живу не просто роскошней, а во много раз роскошней императрицы.
Моя прабабка и первая жена моего деда умерли в родах, половина братьев и сестер моего отца умерли от инфекций, которые сейчас кажутся сказочными страшилками.
И это не глухое средневековье, а двадцатый век. Ну и вообще, кому хочется острых ощущений — можно взять в библиотеке женскую энциклопедию восьмидесятых и почитать про женскую гигиену.
Да что там — сто лет назад мои легкие роды убили бы либо меня, либо дочь. Просто потому, что легкими они были благодаря медицине.
Когда меня спрашивают, в каком времени я хотела бы жить, — сейчас. Я не знаю, что будет в будущем, но сейчас у меня есть джинсы, кроссовки, дезодорант, моя личная недвижимость, загранпаспорт, контактные линзы, средства гигиены и контрацепции, возможность работать и учиться в любой стране. Я могу развестись просто потому, что не хочу жить с этим человеком. Я могу водить машину. Я могу купить травмат или шокер, а также научиться драться, чтобы защищать себя и своих близких, и да, есть шанс, что за превышение самообороны меня посадят. Зато не закидают камнями и не сбросят со скалы как опозоренную.
В этом обществе еще куча проблем, но по сравнению с тем, что было, — это офигенно.
И желающие отмотать назад просто не понимают, куда они попадут.
Я понимаю. И я знаю, какая титаническая работа была проделана, чтобы сделать хотя бы то, что есть сейчас.
И я счастлива жить здесь и сейчас.
Беглый зек встретил девушку со шрамами на лице в лесу. Через 3 года она вернулась в деревню неузнаваемой
— Господи, ну почему всё это со мной? За что?
Даша лежала на диване, уткнувшись лицом в подушку. Слёзы не прекращались уже несколько часов. Сегодняшний поход в магазин стал последней каплей.
Всё началось безобидно — нужно было купить хлеба и молока. Она выбрала раннее утро, когда в небольшом сельском магазинчике обычно пусто. Но не повезло: у прилавка стояла Марковна, местная сплетница, от языка которой страдала вся деревня.
— Ты бы сама в магазин не ходила, людей не пугала, — бросила женщина, оглядывая Дашу с плохо скрытым отвращением. — Детей пугаешь.
Продавщица Зинаида попыталась вступиться, но Марковна уже набрала обороты. Даша торопливо сделала покупки и выбежала на улицу, натягивая платок ниже, чтобы скрыть изуродованное шрамами лицо.
Десять лет назад её жизнь разделилась на "до" и "после". Тогда восемнадцатилетняя Даша работала у соседей на огороде, когда увидела столб дыма над родительским домом. Она бросилась туда что есть сил. Отец и мать были внутри — оба пьяные в стельку, как обычно.
Девушка кинулась в горящий дом, едва успела вытащить отца, как обрушилась пристройка. Мужики из деревни каким-то чудом извлекли её из огня, но лицо... Врачи спасли жизнь, однако красоты не вернули.
Вернувшись после года больниц, Даша осталась совсем одна — родители погибли в пожаре. Приютила её старенькая бабка, у которой был домик на отшибе. Через два года бабушка умерла, оставив внучке крышу над головой и вечное одиночество.
Работа сторожем на ферме приносила копейки, но Даша не жаловалась. Её спасали книги. Когда-то она мечтала об институте, о настоящей профессии, о нормальной жизни. Теперь просто читала всё подряд, что привозила добрая библиотекарша даже из города — программу вуза Даша давно освоила самостоятельно, но кому это было нужно?
Сегодняшние слова Марковны оказались последней каплей. Даша встала с дивана и вышла из дома. На улице уже темнело, начинались первые заморозки. Она медленно пошла в лес.
"Зачем такая жизнь? Лучше уж никак..."
***
Максим пробирался сквозь чащу, прислушиваясь к каждому шороху. Вторые сутки он на свободе после побега из колонии. Понимал, что поймают — рано или поздно. Но должен успеть добраться до...
Богач женился на простой садовнице, чтобы утереть нос бывшей! Но в первую брачную ночь он замер от изумления...
Для Максима Данилова, владельца строительной империи, этот брак должен был стать лишь хладнокровной местью. Его невеста Карина изменила ему, и он решил ударить в ответ как можно больнее — показать всем, что нашел ей замену.
Он выбрал Олесю — тихую, скромную девушку, которая работала в его саду и отчаянно нуждалась в деньгах на операцию для матери. Это была чистая сделка: он получает «живую декорацию» для светских раутов, чтобы позлить бывшую, а Олеся — спасение для мамы.
Максим был уверен, что купил покорную деревенскую простушку, которая будет теряться в его роскошном пентхаусе и краснеть от насмешек его богатых друзей. Он думал, что контролирует всё.
Но когда отгремела шумная свадьба и закрылись двери их спальни в первую брачную ночь, он увидел то, что перевернуло его мир с ног на голову...
Дверь тихонько распахнулась, и Бродяга-Малыш со всех сил рванул на улицу. В его собачьей голове была только одна мысль:
– Я найду ее, я найду ее! Чего бы мне это не стоило! Я обязательно ее найду!...
Волшебство обязательно происходит тогда, когда в него веришь. Когда, отрывая лист календаря, с радостью кричишь:
– Ура–а! Сегодня Рождество!
Ну, или Новый год, или день рождения... Полнолуние, или день объятий...
Бродяга шел по обочине. Его тело устало, душа болела, а лапы были в закостенелых мозолях от многочасовой ходьбы по асфальту. Один глаз черной собаки заплывал синеватой пленкой.
Жизнь на улице никому не прибавляла здоровья и радости...
Бродяга втягивал носом запахи, различая в них знакомые, но не находил нужный. Тот, из-за которого он в одно мгновение стал бродячим уличным псом.
Заснеженные улицы города были полны веселых людей, в парках и витринах магазинов горели разноцветными огнями елки, слышались рождественские песни и смех счастливых детей.
Бродяга шумно вздохнул и, грустно повесив хвост, поплелся дальше...
Он не знал, куда идет, и просто шел, потому что, остановившись, ему пришлось бы признаться самому себе, что он сдался.
Ночами Бродяга пробирался в теплые подъезды, если была открыта дверь, искал теплые трубы, или просто сворачивался клубком под размашистыми ветками елок.
Он вспоминал, как когда-то его, избитого и больного, добрые люди забрали с улицы и принесли в больницу. Тело тогда болело от переломов, нанесенных бывшим хозяином.
Его лечили, делали уколы, мыли бесконечными шампунями, давали невкусные таблетки, а потом кормили теплой едой...
И, несмотря ни на что, это было прекрасно! Эти люди были так добры!
После выздоровления черный пес Бродяга попал в приют. Его сфотографировали, и однажды в приют пришла красивая молодая женщина.
Она увидела фотографии Бродяги в интернете и поспешила познакомиться с ним. Ее голос, ее мягкие руки сразу понравились Бродяге, и в тот же день пес обрел дом и заботливую хозяйку.
Он вспоминал, как плакала она, когда падала, если Бродяга вырывался из рук, пытаясь догнать кошку или поймать на лету голубя.
А как она боялась уличных собак, которые окружали стаей ее и Бродягу. И тогда пес отважно кидался на них, говоря всему миру:
– Я ее защищаю! Это мой человек! В-ав! Р-р-р!
Помнил Бродяга и то, как она научила его слушаться, выполнять команды и не бояться занесенной руки, ведь в ней теперь мяч, а не палка, как было раньше...
Теперь, вспоминая о ней, Бродяга плакал, настоящие слезы текли из усталых глаз, и он тихонько подвывал себе под нос. Так, чтобы его не услышали и не погнали из убежища.
Бродяга не знал, что уже больше восьми месяцев он живет на улице. Он так и не понял, куда пропала его Молодая Хозяйка и почему в их доме поселилась ее мама.
И отчего она часто плачет и не выходит с ним гулять на улицу, выпуская Бродягу бегать только по двору...
Когда собака не понимает, что происходит, она начинает нервничать.
Так и Бродяга стал переживать. Он подходил к женщине, клал свою черную голову ей на колени и вопросительно смотрел в глаза. А она гладила его и говорила:
– Малыш, наша девочка попала в больницу. Все так плохо. Я так за нее боюсь, – и плакала, плакала...
Да, в то время Бродягу еще звали Малышом. Ведь он был усыновленным и жил в теплом доме. Тогда у него были свои люди и имя.
Но однажды расстроенная женщина не заметила, что не закрыла калитку во двор. Дверь тихонько распахнулась, и Бродяга-Малыш со всех сил рванул на улицу.
В его собачьей голове была только одна мысль:
– Я найду ее, я найду ее! Чего бы мне это не стоило! Я обязательно ее найду!
Как же плохо, что собаки не понимают всех человеческих слов. Ведь если бы он понимал, что ему говорит женщина, то ждал бы возвращения Молодой Хозяйки из больницы вместе с ее матерью.
А теперь…