Аналитика каналаMaxИз Жизни | Рассказы

В аптеку, где я стояла в очереди, зашла женщина с мальчиком лет 5-ти. Обычная женщина, только цвет лица у неё был странный - бледно-зелёный. Они встали последними и через некоторое время о чём-то тихо, но горячо заспорили. В конце концов женщина, продолжая спор, повысила голос: - Почему нас должны пропускать? Вдруг ещё кто-то отравился? Мы здесь не одни. Все стоят, и мы постоим. Тут она, охнув, схватилась за живот. А мальчик ответил матери: - Так надо правильно попросить! Вот я сейчас... С этими словами сие чудо вышло на середину зала, театрально прокашлялось и громко объявило: "Внимание, внимание!" Убедившись, что на него все смотрят, мальчик ПОКЛОНИЛСЯ В ПОЯС и завёл: - Девицы-красавицы, добрые молодцы и вы, бабулечка-красотулечка, пропустите нас, пожалуйста, сделайте милость! Моя бедная мамочка пожалела выкинуть старый кефир, выпила его, ночевала в туалете, но всё равно сейчас захотела какать.А ей таблетки надо купить, чтобы больше на унитазе не спать. Лицо у женщины вместо зелёного стало пунцовым, она схватила сына за руку и потащила к выходу. Мальчик упирался и возмущённо кричал: - Ты же сама сказала: "Ой, хоть бы до дому донести". Если нас не пропустят, точно не донесёшь, и будет некрасиво, стыдно, просто позор! Хотя фраза "очередь легла" достаточно избита, она наиболее точно описывает то, что произошло с покупателями и с фармацевткой. Смеялись, естественно, не над женщиной, всех развеселила детская непосредственность. Старания этого чудесного ребёнка увенчались успехом. Очередь попросила женщину не убегать из аптеки, а первой пройти к прилавку и купить лекарство. Её сын не остался в долгу, поблагодарил всех ещё одним низким поклоном, повторяя: "Спасибо вам, люди добрые, спасибо! Ой, чтоб вы все были богатые и никогда не умерли!"

Упал человек… Вчера вечером шла домой. Поздно. Плеер в ушах. Смотрю на дороге - на тротуаре, в смысле - что-то шевелится. Подхожу ближе. Человек. Лежит человек. Точнее ползёт человек. Причем ползёт так необычно, будто в конкурсе участвует, ногами загребает и пересаживается вперед. Первая мысль: пьяный! Вторая мысль: грязный! Вчера дождик был, слякоть. Третья мысль: А вдруг нет? В смысле, не пьяный? Мимо спешат другие люди. Вечер, надо скорей домой. Ползущего брезгливо обходят. Отворачиваются. Мне тоже надо домой. Меня ребёнок ждёт. Но вдруг не пьяный... Подхожу и опасливо спрашиваю: "Ты в порядке?" Сама удивляюсь своему хамству: перешла на "ты" без экивоков. - По-мо-ги-те-встать, - говорит парень, прожовывая часть букв. Руки его скрючены. Ноги тоже. Он болен ДЦП. С рождения. Я протягиваю руку, за которую он хватает своей грязной измазанной рукой. От него пахнет...супом. - Ты как тут оказался? - спрашиваю. - Один. На дороге... - Я пошел за хлебом. Мачеха болеет. Упал. Меня велосипедист толкнул. Встать сам не смогу. - отчитался парень. В это время он уже встал, но руку мою держал крепко. - Далеко живешь? - спрашиваю я, прикидывая, что мне делать с ним. - Да нет, вон. - Машет рукой на дом рядом. - Доведи, а то я упаду опять. - Пошли, - соглашаюсь я. От него не пахнет опасностью. Пахнет супом. - Как зовут тебя? - Олег. - С кем живешь, Олег? - С мачехой. Она заболела. Нужен хлеб. - Ты пошел за хлебом, тебя толкнули и ты упал? - восстановила я ход событий. - Да. - А обычно кто покупает хлеб? - Мачеха. Мы идём вдоль многоподъездного дома. Люди вокруг с интересом оборачиваются. Грязный Олег (он полз от магазина, напоминаю) и я - нарядная, с презентации. Мы подходим к нужному подъезду. - Квартира 59. Первый этаж. Ключи - в кармане. - Олег поворачивается ко мне нужным оттопыренным карманом. Мы входим с ним в подъезд, он отпускает мою руку и впивается в спасительные перила. Здесь он уже почти дома. Он привычно, ловко подволакивая ноги, взбирается по лестнице. Я открываю квартиру 59 ключами Олега. Мы входим в прихожую. Пахнет супом. Слабый крик из комнаты: - Олежа, это ты? Где ты был два часа? Хлеб купил? Я кладу ключи на зеркало и выхожу из квартиры. Олег болен ДЦП. Он два часа назад вышел за хлебом в магазин напротив. Нормальному, здоровому человеку сбегать за хлебом - 10 минут. Но Олег болен ДЦП. Что не мешает ему есть хлеб. И он за ним пошел. И его толкнули. Он упал. И два часа полз обратно. Прямо по грязной мокрой дороге. Потому что все вокруг спешили домой. К своим детям, мужьям и жёнам. Со своей буханкой хлеба. И некогда помочь встать тому, кто упал. Не-ког-да. Я потрясена. Не могу пока сформулировать чем. Наверное тем, что всем вокруг нет дела ни до кого. Тем более до Олега. В грязном, скрюченного. Потому что каждый прошедший мимо ползущего человека уцепился за спасительную мысль "Он пьян!", оправдывающую его бездействие. Не потому что мы плохие. Мы просто спешим. У нас важные дела. А у Олега тоже дело - ему надо купить хлеб... Боже мой, что это было? Спустя 20 минут я звоню в квартиру 59 по домофону. Никто не открывает. Я дожидаюсь, пока кто-то выходит из подъезда, вхожу в него и звоню в звонок, над которым накорябано "59" (вряд ли Олег накорябал это сам - у него скрючены руки, ему не дотянуться). Мне никто не открывает. Наверное, Олег моется. А мачеха болеет. Я вешаю на ручку двери пакет. В нём батон и дарницкий. А ещё какие-то печенья, мармелад, чай. Олег с мачехой поедят супа с хлебом, который так и не купил Олег, а потом попьют чая с печеньем. Держись, Олег. И больше не падай.... Автор: Ольга Савельева

Богатые родители жениха явились к невесте сына и демонстративно ушли, увидев скромный дом Алены. Если бы они только знали ОДИН нюанс... Алёна торопливо поправляла скатерть, снова проверяла ужин и прислушивалась к каждому звуку со двора. Павел неожиданно сообщил, что едет не один: его богатые родители решили лично познакомиться с будущей роднёй. Отступать было поздно — дорогая машина уже приближалась к селу. До этого Ольга Семёновна и Анатолий Петрович видели в невесте сына уверенную, грамотную девушку с медицинским дипломом и хорошими перспективами. Павел упомянул, что её семья живёт в деревне, при доме есть сад, а мать работала в местной администрации. В их воображении возник аккуратный загородный дом, где можно иногда отдыхать от городской суеты. О том, насколько скромно на самом деле жила Алёна, Павел предпочитал не распространяться. Он знал, что для родителей деньги, положение и внешнее благополучие значили слишком много. Поэтому по дороге просил их не делать поспешных выводов и уверял, что главное — сама девушка. Алёна тоже волновалась. За последние недели её жизнь резко изменилась, на плечи легли заботы, о которых Павел ещё не знал. Несколько раз она пыталась рассказать ему всё по телефону, но он неизменно торопился и обещал поговорить при встрече. Теперь этот разговор должен был состояться прямо здесь, в старом доме с просевшей крышей и облупившимися стенами. Когда за калиткой стих мотор, Алёна глубоко вдохнула и поспешила навстречу гостям. Однако никто из приехавших не сделал и шага во двор. Ольга Семёновна застыла возле машины, разглядывая покосившийся сарай и потемневшие от времени наличники. Анатолий Петрович медленно обвёл взглядом крышу и поморщился. Павел вошёл за ограду, но его родители остались снаружи. На их лицах читалось не смущение, а почти оскорблённое недоумение. Они ожидали простоты, но увиденное показалось им настоящей нищетой. Ольга Семёновна резко спросила сына, неужели именно это он называл милым деревенским домом. Алёна шла к ним по дорожке, стараясь улыбаться. Она поздоровалась, пригласила гостей войти и уже собиралась сказать Павлу то, ради чего так ждала личной встречи. Но Ольга Семёновна даже не взглянула в сторону крыльца. Она бросила на сына тяжёлый взгляд, властно велела ему ехать домой и потянула мужа к автомобилю. Павел замер между невестой и родителями, затем медленно попятился к калитке. Алёна не успела произнести ни слова: богатые гости демонстративно развернулись и ушли к машине, даже не подозревая об одном нюансе...

Свёкр женился на 18-летней девушке. Несколько дней они не выходили из комнаты, а по ночам оттуда доносились истошные крики. Мой муж решился и выбил дверь… Той ночью мне казалось, что сама тьма дышит страхом. Каждый звук, доносившийся из комнаты свёкра, был пропитан такой болью, что у меня холодели пальцы. Дикие, нечеловеские крики — я слышала их уже вторую неделю, но в этот раз они звучали особенно отчаянно. Весь наш дом словно затаился в ожидании. Никто не решался спросить напрямую, но каждый знал: за закрытой дверью происходит что-то ужасное. Мы с мужем Сергеем лежали без сна, прислушиваясь к каждому шороху. Сводная боль от ударов, звон разбитого стекла, а затем — снова плач. Я сжимала одеяло так сильно, что побелели костяшки. Сергей молчал, но я чувствовала, как он напряжён. Его челюсть была стиснута, дыхание стало тяжёлым. — Серёж, может, не надо? — прошептала я, когда он резко поднялся с кровати. — Надо, — ответил он глухо. — Я больше не могу это слушать. Он схватил лом, который уже несколько дней лежал в кладовке…

Прости, милок.. — Прости, милок... Я ведь здорова. Просто... одна я тут, совсем одна. Так хотелось с кем-то Новый год встретить... Вот и решила скорую помощь и вызвать. Фельдшер Семён опешил. Первой реакцией было раздражение. — Вы понимаете, что это ложный вызов? За такое полагается ответственность! А если кому-то помощь действительно нужна, а я тут?! __________________ Ложный вызов Снежинки лениво кружились в воздухе, подмигивая редким прохожим, пока Семён выходил из машины скорой помощи. Ветер был терпимым, мороз лёгким, а небо сияло звёздами, будто само готовилось к празднику. Улицы города искрились гирляндами, в домах мерцали огоньки ёлок, создавая атмосферу тихого ожидания чуда. Семён, фельдшер с десятилетним стажем, бросил взгляд на часы: 22:30. До боя курантов оставалось полтора часа. Смена подходила к концу, когда раздался звонок. Вызов из глухой деревушки с интересным названием — Курочкино. Женщина преклонного возраста жаловалась на боль в груди. Семён тяжело вздохнул, натянул шапку и отправился в путь вместе с водителем-санитаром. — Новый год в деревне или в больнице, — ворчал он себе под нос, глядя на заснеженную дорогу. — Весёлый выбор. Деревня встретила его абсолютной тишиной. Ни гирлянд, ни фонарей, лишь окна редких домов мерцали мягким светом. Семён остановился у покосившегося забора, за которым стояла маленькая избушка. Дверь открыла старушка, согнувшаяся под тяжестью лет. — Ой, милок, заходи скорей, замёрзнешь, — засуетилась она, пригласив его в тёплую избу. Семён провёл осмотр, внимательно задавал вопросы, но с каждым ответом всё больше понимал: женщина здорова. Когда он прямо спросил о её состоянии, бабушка смутилась. — Прости, милок... Я ведь здорова. Просто... одна я тут, совсем одна. Так хотелось с кем-то Новый год встретить... Вот и решила тебя вызвать. Семён опешил. Первой реакцией было раздражение. — Вы понимаете, что это ложный вызов? За такое полагается ответственность! А если кому-то помощь действительно нужна, а я тут?! Бабушка опустила глаза, прижимая к себе край фартука. Она казалась такой маленькой и хрупкой, что его гнев начал угасать. Он вздохнул, сел на стул и посмотрел на часы. До Нового года оставалось пятнадцать минут. — Ладно, раз уж я здесь, давайте хоть стол накроем. Лицо бабушки озарилось благодарной улыбкой. Она достала из буфета нехитрые угощения: соленья, картошку, кусочек пирога. На столе появились два бокала и банка компота. Они вместе встретили Новый год под бой курантов из старого телевизора. Через пятнадцать минут Семён поднялся. — Мне пора, бабушка. Пациентов много, да и вдруг кто-то ещё захочет встретить Новый год с медицинским работником. — Спасибо тебе на добром, милый, — тихо ответила она, провожая его к двери. Семён вышел на улицу, улыбнулся звёздам и сел в машину. Он не успел к праздничному столу в больнице, но в ту ночь понял, что главное — это подарить кому-то тепло и веру в чудо, даже если это не входило в его планы... Алексей Андров

Мать ругала дочь. Рассердилась и ругала. Дочь отвечала раздраженными оправданиями, как всегда. Она не успела, устала, потом сделает; а деньги так быстро тратятся. Вот поэтому кредит. И дети растут, сама знаешь. Надо купить то и это. Совершенно обычная ссора и привычная ругань. Они часто ругались, как многие бедные люди. У бедных для ругани больше причин. И они нервные, бедные. Им постоянно приходится тревожиться о деньгах. Есть такая умеренная бедность, когда надо предпринимать усилия, чтобы жить достойно, не бедно! Выкраивать, экономить, грести, чтобы не утонуть... Мать помогала с пенсии. Дочь на двух работах работала. Отец детей платил скудные алименты. Дети росли. Жить можно! Но иногда тяжело, устаешь, конечно. Мать открыла рот, чтобы сказать правдивое и обидное. И вдруг увидела у дочери седые волосы. Немного пока. Несколько седых волос на виске. И морщинки увидела у рта. Немного и неглубокие, но в солнечном свете, который лился из окна кухни, их хорошо видНо. И мать замолчала, потрясенная. Это же её девочка. Её малышка. Недавно её в коляске катила по двору, надевала ботиночки, учила ходить. Недавно носила на руках, шила платье Снежинки в садик. Кормила с ложечки кашкой... Да что же это? Это неумолимая жизнь. Неумолимое время. Страшно не то, что мы стареем. К этому привыкаешь. Страшно, что стареют наши дети. А счастливых лет, дней, минут не так уж много выпало им. Эти мысли пронеслись в голове матери. И она вдруг заплакала и обняла дочь. И говорила: «Прости меня!», - хотя за что прощать-то? Никто не виноват в том, что время идет так быстро. А потом кончается. И неважно, успели мы хорошо пожить или нет, - время все равно кончается. Надо щадить близких. И детей, и взрослых. Человеку бывает очень тяжело и трудно. И жизнь его не щадит. Как и нас. И мать обнимала дочь, прижимала её к себе так крепко! Дочь даже засмеялась сквозь слезы: «Ну что ты меня так крепко держишь? Никто не отнимет!»... Отнимает само время. Отнимает нас друг у друга. И надо обнимать и держать. И поддерживать, и не причинять боли. Её и без того довольно. А жизнь коротка...♥️ Анна Кирьянова

«Не трогай там!» — просила 75-летняя бабушка, когда сиделка пришла её помыть. Целых 3 года она никому не позволяла к себе прикасаться. Но как только она намылила мочалку, то увидела ЭТО:... — Не трогай! Убери руки! Не смей! — старческий крик из седьмой палаты заставил замолчать всю столовую. Через мгновение за дверью что-то с мокрым хлопком упало на кафель, а затем послышался сдавленный плач. Баба Лида жила в пансионате уже три года, и всё это время никому не позволяла полностью себя мыть. Стоило кому-то приблизиться к её спине, как она начинала кричать, бить по рукам и выгонять персонал. Уговоры не помогали, а после попытки пригласить мужчину-санитара стало только хуже. Новая сиделка Марина не стала давить на неё. Она приносила старушке крепкий чай, помогала разгадывать кроссворды и терпеливо ждала. Постепенно баба Лида разрешила помыть ей ноги, затем руки и волосы. Но однажды Марина случайно коснулась её лопатки — и старушка с неожиданной силой сжала её запястье. — Не трогай спину, — прошептала она. В её глазах была не злость, а настоящий страх, который словно застыл там на долгие годы. Через несколько дней баба Лида сама попросила закрыть дверь и принести таз с тёплой водой, хозяйственное мыло и мочалку. Пока Марина набирала воду, из палаты снова донёсся отчаянный крик. Вернувшись, она увидела старушку у окна: та тяжело дышала, но больше не отступала. Дрожащими пальцами баба Лида расстегнула халат, медленно подняла ночную сорочку и повернулась спиной. Марина опустила мочалку в воду, намылила её, сделала шаг ближе — и увидела ЭТО....

Глядя на эти 33 см «счастья», я всё ему прощала... Хоть и бабник был страшный! Но однажды моё терпение лопнуло... Я никогда не строила сказочных иллюзий насчет нашего брака с Андреем. С самого начала я прекрасно знала, что он повел меня под венец не из-за пылкой, безудержной любви, а скорее из чувства вины и какого-то вынужденного мужского долга. Но я, как и тысячи других наивных женщин, свято верила, что моя безграничная забота, моя жертвенность и домашний уют способны изменить всё. Годами я создавала для Андрея идеальный тыл. Наша квартира всегда сияла чистотой, на плите неизменно ждал горячий ужин, а его рубашки были выглажены до идеальных стрелок. Я стала максимально удобной. Я была той женой, которая никогда не задает лишних вопросов, не лезет в душу и не устраивает громких истерик из-за ночных визитов. Я, Елена, молча глотала горькие обиды. Я прощала ему ежедневную холодность и пустой, отстраненный взгляд за столом. Прощала то, что Андрей мог часами не брать трубку, задерживаться до поздней ночи или гулять с друзьями по барам, прячась от собственной семьи. Он всегда был охотником за впечатлениями, любил женское внимание, этакий неисправимый бабник, который просто физически не мог вынести тишины семейного гнезда. Женское сердце невозможно обмануть: я кожей чувствовала, что по ночам, засыпая в одной постели со мной, Андрей грезит совсем другой жизнью. Он бредил своим прошлым, своей первой любовью — женщиной, которую так и не смог отпустить из головы. А я продолжала тянуть эту семью на своих плечах, оправдывая его равнодушие и надеясь на чудо. Но чуда не произошло. Одним осенним вечером что-то внутри меня окончательно и бесповоротно сломалось. Андрей снова не пришел домой. Его телефон был сознательно выключен, и я четко представила, как он сейчас сидит где-то, распинаясь перед очередной пассией или жалуясь на свою скучную семейную жизнь. Я стояла посреди нашей идеальной кухни и вдруг осознала самую страшную вещь: я добровольно отдаю свою молодость эгоисту, который способен любить исключительно самого себя. Спокойно, без единой слезинки и дрожи в руках, я собрала вещи и оставила на кухонном столе прощальную записку из трех слов. А затем навсегда закрыла за собой дверь, четко осознав: отныне больше никакие уговоры и даже те невероятные 33 сантиметра моего единственного «счастья», ради которых я годами закрывала глаза на все его измены, не заставят меня делить с ним одну постель! И я сама еще даже не подозревала, какую страшную цену этот самовлюбленный бабник Андрей заплатит за свое запоздалое прозрение...

Однaжды, гoда три назад, у мeня на кoстяшках под щикoлотками пoявились подoзрительные красные пятна. А потом подобные — на сyставах пальцeв правой руки. Я человек не осoбо мнительный, но слoжив в уме мясо, бyхло и знание классической литературы, однoзначно получила пoдагру. Прибежав в хорoшую клинику, пoтребовала направить мeня к лучшeму рeвматологу. К лучшему! Попав в кабинет, смело прeдъявила подагру, для убeдительности прoцитировав Швейка. Мельком взглянув на мoю подагру, лучший рeвматолог сдержанно фыркнул, и сказал: — Это к дермaтологу. Дeнег не возьму. Ступайте, и не грешите. И да, пoменьше читайте, что ли. Вeрнувшись в рeгистратуру, пoтребовала лyчшего дeрматолога. — Лучший ухoдит, — сказали в регистратуре. — Перeсменка у них. Бегите, мoжет, застанете. Лучший дерматолог оказался белокурым юношей лет тридцати. Поймав его на пoроге, я умoляла oстаться и нeпременно поставить диагноз. — Нейрoдермит, — небрeжно сообщил лучший дерматолог, одним взглядом окинув мою несбывшуюся подагру, — Лeчение дoлгое, но справимся. Приходите завтра, сейчас мне нeкогда. В это время его смeнщица, дaма сильно пeнсионного возраста, сидя за столом, молча смотрела на меня и внимательно слушала коллегу. Когда юноша выбежал, дама предложила: — А присядь, детoчка. Давaй я тебя посмoтрю. Отказать старyшке было нeудобно, да и лучший дeрматолог уже ушел. Я рeшила остаться — пусть смотрит какой уж eсть врач. — Рyчки какие у тебя красивые, с маникюром, — одобрила дама. — И ножки хорошие. Эх, молoдость... А скажи мне, деточка: ты прaвша? Я молча кивнула, не пoнимая, к чему ведет какой уж есть врач. — А теперь вот еще, деточка, — продолжала дама. — Смотрю, ты на нерyсскую похожа. Ты любишь сидeть по-турецки? И если да, тo где? Я действительно люблю сидеть на пoлу по-турецки, и так рабoтать на ноуте, поэтoму снова кивнула. — Ну так вот, деточка, — резюмировала дама. — Ты не сиди на жестком пoлу, а сиди на ковре или там покрывале. Кoстяшки на нoжках ты просто надавила. А ручки... Вспoминай, что травмирующее ты все время нoсишь в правой руке? — Поводок, — oбалдело отвeтила я. — Вот и натерла, — подытожила дама. — Иди домoй, деточка. — А как же... нейpoдермит? — пролепетала я. Какoй есть врач вздoхнула: — Гeний он у нaс.. Молoдой ещё. Лeчить любит... С тeх пoр я стараюсь обрaщаться не к самoму лучшему доктoру, а к самому oпытному... ©Автор: Диaнa Удoвичeнкo

«Не сажайте мальчика в этот автобус… иначе вы можете больше его не увидеть», — незнакомка схватила мать за руку прямо перед посадкой... На автовокзале в Нижнем Новгороде уже объявили посадку, когда Марина взяла шестилетнего Артёма за руку и направилась к автобусу на Киров. До отправления оставалось всего несколько минут. В Кирове их ждал муж Марины — Сергей, который несколько месяцев работал там и неожиданно попросил срочно привезти сына. Но возле самой двери к ним подошла пожилая женщина в длинном тёмном пальто. Она вдруг схватила Артёма за серый шарф и прошептала: — Этот край вязали вы? Марина резко отдёрнула сына. — Отпустите ребёнка! Но женщина показала на маленькую неровную петлю у воротника. — Одиннадцать одинаковых зубчиков и двенадцатый короткий… Так вязала только одна женщина, которую я знала. Марина побледнела. Этот шарф она связала сама. И никому никогда не рассказывала про короткую петлю. Автобус уже сигналил. Марина сделала шаг к двери, но незнакомка наклонилась к ней и сказала...