На локтях у неё царапины, на коленке большой синяк, мамин нос и улыбка папина, а в кармашке лежит пятак. На пятак она купит шарики (а не хватит -тогда один). Мир – большущий, а шарик – маленький. Поиграем, потом лети.
На запястье часы с браслетиком, на ногах каблуки, цок-цок. Впереди совершеннолетие, называет запивкой сок. В небо пустим всем классом шарики и не будем по ним скучать. Мир в руках беззащитно маленький, меньше прежнего раз так в пять.
Под глазами сереет сессия, не спала будто целый век. Если в среду зачем-то весело, то куда-то пропал четверг. Нос как мамин, но с новой дырочкой, проколола, теперь болит. Сдутый шарик лежит резиночкой, это мусор, он портит вид.
Мир гораздо быстрее крутится, и то маленький, то большой. В холодильнике суп из курицы, майонез и гуляш с лапшой. На работу не стыдно в валенках, это лучше, чем заболеть. А купить себе, что ли, шариков? Отпустить, и смотреть, смотреть...
Косметичка полна лекарствами, по весне ломота в костях. Но она, безусловно, счастлива: были мама с отцом в гостях, говорили о всяких глупостях, но смотрели совсем всерьёз. И совсем как у дочки супился от серьезности мамин нос.
Мир тяжёлый. Она сутулится. Нужно как-то его таскать. Стала реже ходить на улицу, и с балкона весь мир видать. Он тяжёлый, но очень маленький. Можно сцапать одной рукой.
И тогда она шепчет шарику:
Прилетай, поиграй со мной.
Мальвина Матрасова
Сын не приехал хоронить мать: «Я занят, потом скинешь фотографии». Через год он приехал за квартирой стоимостью 15 млн рублей. Я отдал ему ЭТУ фотографию…
В 9:41 телефон завибрировал в кармане моего чёрного пиджака. Во дворе уже ждал автобус, а трое мужчин готовились вынести гроб Оксаны. Четвёртым должен был быть наш сын, но вместо него пришло сообщение:
«Папа, я занят, никак не вырвусь. Извини. Фотографии потом скинешь».
Я дважды перечитал эти слова, застегнул карман и вышел под дождь.
Место Максима занял старый механик Степан Степанович. На кладбище приехало больше ста человек — бывшие водители, соседи, коллеги Оксаны. Не было только того, кого она ждала до последнего.
Возле машины Ира вцепилась в дверцу и сквозь слёзы прошептала:
— Папа, он даже не спросил, как она умерла…
Вечером, когда поминки закончились, я попросил нотариуса задержаться. Она долго убеждала меня отложить разговор хотя бы на несколько дней, но я уже принял решение.
На следующее утро каждое моё слово записали на видео, а документы отправили на регистрацию.
Сыну я ничего не сообщил.
Через год Максим появился во дворе вместе с женой. В руках он держал чёрную папку.
На кухне сын сразу заговорил о пропущенном сроке принятия наследства, восстановлении документов и стоимости четырёхкомнатной квартиры. Ему нужны были только моё заявление и справка.
Он говорил уверенно, словно квартира уже принадлежала ему.
Когда я спокойно сказал, что никакого наследства нет, Максим резко вскочил со стула.
Его жена обвинила меня в том, что я обокрал собственного сына, а он заявил, будто Ира ухаживала за матерью исключительно ради квартиры.
Разговор закончился угрозами, но через несколько недель всё продолжилось уже в другом месте.
Спор растянулся на несколько месяцев.
Всё это время в моём телефоне оставалось сообщение, полученное утром в день похорон.
Когда разбирательство закончилось, я поехал на кладбище, сфотографировал памятник, а дома собрал триста фотографий того майского дня.
На одном из снимков мой взгляд задержался особенно долго.
Я скопировал фотографии на флешку, положил её в конверт и отправил заказным письмом.
Через одиннадцать дней мне вернулось уведомление о вручении с подписью Максима...
Возле заброшенного газетного киоска на окраине Санкт-Петербурга я увидела двух людей, спящих прямо на мокром картоне. Уже хотела пройти мимо, но вдруг узнала старое мамино пальто. Сердце остановилось. Это были мои родители....
— Мама... Папа... Что случилось? Где ваш дом? — закричала я, опускаясь перед ними на колени.
Мама не сразу подняла глаза. Она дрожала от холода и крепко держала папу за руку.
— Прости, доченька... Мы не хотели тебя тревожить...
Год назад я купила им небольшой дом во Всеволожском районе. Несколько лет копила деньги, работала без выходных, взяла кредит, лишь бы родители встретили старость в тепле, с садом и своим крыльцом.
Но мама тихо произнесла слова, от которых у меня потемнело в глазах:
— Твой муж Максим приехал со своей матерью. Они сказали, что дом теперь принадлежит им. Нас вытолкали за ворота, выбросили вещи, сменили замки и пригрозили, чтобы мы больше не появлялись...
Ребенка олигарха врачи уже признали мертвым. Потом в палату ворвалась обычная санитарка с ведром и сказала фразу, после которой все решили, что она сошла с ума....
В то утро в роддоме частной клиники Игорь, человек с деньгами и связями, ходил по палате и твердил себе:
— Всё будет хорошо.
На кровати лежала его жена Виктория. Этот ребёнок достался им слишком дорого: годы ожидания, лечения и надежд. И когда младенец наконец появился на свет и громко закричал, Игорь опустился на колени от счастья.
— Он здесь…
Но через несколько секунд плач оборвался.
Врач сразу изменился в лице.
— Что-то не так.
Дальше всё сорвалось в хаос. Аппараты запищали, медсёстры забегали, кто-то начал отдавать команды. Крошечное тело пытались вернуть снова и снова, а Игорь стоял рядом и шептал:
— Дыши… сынок…
Потом прозвучали слова, после которых в палате всё остановилось:
— Простите. Мы ничего не смогли сделать.
Виктория застыла. Игорь согнулся так, будто его ударили в грудь.
Двумя этажами ниже санитарка Марина Лапина толкала тележку по коридору. Для всех она была просто женщиной в форме, которую никто не замечает. Но Марина давно слушала, смотрела и запоминала. По ночам она училась по медицинским роликам на старом телефоне и вела потрёпанную тетрадь с записями.
Когда сверху прокатилась тревога, она замерла. В голове сразу вспыхнула опасная мысль. Безумная, рискованная — но возможная.
Не вмешивайся, а вдруг уже поздно. Вдруг станет хуже.
Марина тихо ответила себе:
— Хуже всего — ничего не сделать.
Она бросила тележку, вбежала в кладовку, открыла шкаф и увидела лёд. Руки дрожали, но она всё равно схватила тяжёлое ведро. В голове было только одно: холод может выиграть время.
Когда Марина вошла в палату, там уже стояла мёртвая тишина. Ребёнок не двигался. Родители были раздавлены. Врачи молчали.
И тут дверь распахнулась.
— Кто вы такая?! — крикнула медсестра.
Марина вошла с ведром льда, поставила его на пол и смотрела только на ребёнка.
— Это ещё не конец, — сказала она. — Я могу попробовать.
Врач сразу шагнул к ней.
— Немедленно выйдите отсюда!
Но Игорь вдруг не остановил её. Он просто смотрел, как человек, которому уже нечего терять.
Лёд звякнул в ведре. Марина подошла ближе к столу, и только тогда все поняли, что она собирается делать.
— Она сумасшедшая!
— Уведите её!
— Это безумие!
А Марина уже протянула руки к ребёнку... Продолжение👇
— Будет лучше, если я уйду от тебя, — лениво заявил муж
— Лера, ты жирная. Побойся бoга, хватит жрать
Валерия, которая только что откусила от куска вареной курицы, повернула голову в недоумении. На второй руке, прижав к груди, она держала новорождённую Катю. Девочка сосала молоко, причмокивала, маленькие пальчики сжимались в кулачки.
Прошло всего четыре недели, как она стала мамой.Четыре недели она почти не спала, кормила, меняла подгузники, училась понимать, что от неё хочет это крохотный комочек счастья.
— Ты что сказал?
— Ты слышала, — Дима стоял в дверях, скрестив руки на груди. Взгляд лениво скользил по её животу, бёдрам, отёкшему лицу. На его лице отобразилась такая брезгливость, что ей стало почему-то стыдно и захотелось плакать. — Я больше не могу на это смотреть. Ты превратилась в корову.
— Я родила ребёнка месяц назад, — чуть слышно сказала она. Катя почувствовала напряжение, выпустила грудь и заплакала.
— Вот именно. Месяц прошёл. А ты всё такая же. У моего брата Вика через две недели уже в джинсы влезала. А ты ходишь в этом балахоне, волосы не моешь, выглядишь как бомжиха.
— Может быть потому, что твой брат занимается ребенком? И она может сходить в бассейн? А ты дочь в руки ни разу не брал!
— Слушай, хватит искать оправдания. Просто возьми себя в руки. Надоело смотреть на это безобразие.
Он развернулся и ушёл. Валерия прижала плачущую дочь к груди, закусила до крови губу. Глаза жгло, но она не позволила себе заплакать. Ведь за последние две недели это был уже пятый разговор. С каждым разом он становился жёстче. Сначала было: «Ты бы причесалась». Потом: «Не ешь булки». Потом: «Смотреть на тебя противно». Сегодня — «жирная» и «корова».
Она не узнавала мужа. Того самого, который девять месяцев назад гладил её живот и шептал: «Ты самая красивая». Который на УЗИ плакал, когда увидел точку. Который клялся, что будет любить ее вечно. Не прошло и месяца.
Через два дня ссора повторилась. Валерия стояла у плиты, варила гречку. Катя висела на второй руке и тихонько плакала. Колики, ничего не помогало.
— Почему она визжит как свинья? Успокой ее, — заорал Дима, входя на кухню.
— Я ей дала укропную водичку. Она успокоится через минуту.
— Ты всегда так говоришь, но ничего не делаешь. Только жрёшь и все.
— Дима, прекрати.
Но мужчина уже оседлал любимую мозоль. Казалось, он только и искал повод:
— А что прекрати? Правда глаза колет? Посмотри на себя. Ты даже не стараешься похудеть. Тебе плевать на меня. Тебе плевать, как ты выглядишь. Ты думаешь, раз родила, можно расслабиться?
«Не такого сына мы ожидали, он нам не нужен» — родители оставили новорожденного малыша в больнице. А спустя годы, узнав о его успехах, пришли знакомиться! Но открыв дверь квартиры, они ОЦЕПЕНЕЛИ от увиденного..…
Бывает так, что даже самый романтичный и светлый союз приводит к совершенно непредсказуемому и горькому финалу. Знакомство Назара с Оксаной произошло во время пышного свадебного торжества, где девушка выступала в роли подружки невесты, а парень оказался кузеном жениха. Искры вспыхнули мгновенно: пара провела эту ночь вместе, однако уже на рассвете молодому человеку пришлось спешно уехать.
Влюбленные совершенно не желали ставить точку в этом стремительном романе. Сильное взаимное притяжение ощущалось ими как нечто неизведанное, бурное и по-настоящему волшебное.
Из-за жесткого рабочего графика Назар не мог надолго задержаться в чужих краях, в то время как Оксана все еще боялась рискнуть и решиться на кардинальный переезд к избраннику.
Их отношения на расстоянии были похожи на красивую киноленту или ожившую сказку. Ежедневно влюбленные обменивались десятками текстовых сообщений, а долгие вечера проводили за душевными беседами по видеосвязи или телефону. Спустя месяц подобных терзаний Оксана все же поддалась чувствам и отправилась в гости к Назару, планируя провести рядом с ним целую неделю.
В этой поездке состоялось ее долгожданное знакомство с родней возлюбленного. Семья парня произвела на гостью исключительно приятное впечатление, из-за чего она всерьез задумалась о том, чтобы остаться там насовсем. Но все светлые иллюзии рухнули в тот миг, когда она случайно стала свидетельницей одного скрытого разговора между Назаром и его отцом.....
Да я с этим крокодилом временно, пока не накоплю на развод! - выпалил муж перед МОИМИ сотрудниками на корпоративе. Красоткой я не была, но отомстила так, что он взвыл как раненый зверь.
Тяжелая дубовая дверь ресторана «Олимпия» поддалась не сразу, словно пытаясь удержать Ольгу от шага, который разделит ее жизнь на «до» и «после». Изнутри вырвался гул голосов, звон бокалов и запах дорогих духов вперемешку с сигаретным дымом. Ольга поправила лямку нового темно-синего платья, купленного специально для этого вечера, и глубоко вздохнула. Сердце колотилось где-то в горле. Она никогда не ходила на корпоративы мужа — Сергей всегда был категорически против, утверждая, что там «скука смертная» и «одни разговоры про цемент и арматуру». Но сегодня был особенный случай: пятнадцать лет совместной жизни, хрустальная свадьба, о которой он, кажется, забыл в суете рабочих будней. Она хотела сделать сюрприз, забрать его пораньше, может быть, прогуляться по ночному городу, как в молодости.
Ольга вошла в зал, щурясь от яркого света люстр. Людей было много, строительная фирма Сергея процветала, и гуляли они с размахом. Она искала глазами знакомую фигуру, нервно теребя клатч. Новое платье, которое в магазине казалось верхом элегантности, теперь ощущалось каким-то нелепым и тесным.
— О, Серега, ну ты даешь! — раздался громовой хохот совсем рядом.
Ольга замерла. Она узнала этот смех, но не узнала интонацию. Сергей стоял у барной стойки, вальяжно прислонившись к полированному дереву, в руке у него был стакан с чем-то янтарным. Вокруг него сгрудились коллеги — мужчины в расстегнутых пиджаках, разгоряченные алкоголем. Ольга хотела было шагнуть к мужу, улыбнуться, взять под руку, но следующий вопрос кого-то из компании пригвоздил ее к паркету.
— Серый, а чего ты свою-то не привел? Все с женами, а ты как холостой, — подначил его высокий мужчина с рыжеватыми усами. — Когда вообще статус менять будешь? Тебе сорок пять, пора бы уже остепениться, а то все бегаешь. Или разводиться надумал?
Ольга затаила дыхание, ожидая, что Сергей сейчас отшутится, скажет что-то теплое, мол, жена дома, с детьми, бережет очаг. Но Сергей, ее Сергей, с которым они прошли через безденежье девяностых, съемные квартиры и болезни детей, лишь криво ухмыльнулся и опрокинул в себя остатки виски.
— Да я с этим крокодилом временно, пока не накоплю на развод! — громко, с какой-то злой бравадой заявил он.
Мир вокруг Ольги качнулся. Звуки музыки превратились в невнятный гул, а в ушах набатом зазвучали эти слова.
— Как накоплю денег на хорошего адвоката, сразу свалю, — продолжал Сергей, явно наслаждаясь вниманием публики. — Жду не дождусь. Сил моих больше нет.
Мужики одобрительно загудели. Кто-то понимающе похлопал его по плечу.
— Знаем мы этих крокодилов, все соки выжимают, — поддакнул рыжий.
— Вот именно! — подхватил Сергей, входя в раж. — Пятнадцать лет как пиявка на моей шее сидит. Я пашу как вол, содержу ее, детей, а она что? Дома сидит, в интернете пальцем водит, да по подругам языком чешет. Красоту наводит, только не для меня. Я на нее уже смотреть не могу без содрогания. Обуза.
Ольга отшатнулась, словно получила пощечину. В глазах потемнело. Она прислонилась спиной к прохладной стене, чувствуя, как внутри что-то с треском ломается. Не сердце даже, а сам хребет их семейной жизни. Крокодил. Пиявка. Обуза..
показать полностью..
"— Ты уйдёшь ни с чем. И детей я тоже заберу.
Муж сказал это мне у дверей зала суда так тихо, чтобы слышала только я. А его любовница стояла рядом и улыбалась, будто уже примеряла не только мою квартиру, но и роль матери моих сыновей.
Я не ответила.
Просто крепче сжала руки близнецов и вошла в зал.
Два мальчика по шесть лет. Миша и Даня. Одинаковые тёмно-синие свитеры, одинаково серьёзные лица и одна машинка в кармане у Миши, которую он всегда сжимал, когда боялся.
В зале кто-то прошептал:
— Она детей привела?
Да.
Привела.
Не для жалости.
Не для сцены.
А потому что правда, которую мой муж прятал три года, касалась не только меня.
Она касалась их.
Меня зовут Анна Крылова.
И до того утра Кирилл был уверен, что всё уже решено.
Брачный договор — на его стороне.
Квартира — на его стороне.
Компания — на его стороне.
Адвокат — дорогой.
Любовница — нарядная.
Свекровь в коридоре уже успела сказать мне:
— Анна, надо уметь проигрывать достойно.
Я почти улыбнулась.
Потому что впервые за долгое время знала: проигрывать сегодня буду не я.
Кирилл любил повторять, что создал свою компанию с нуля.
“Орлов Диджитал”.
Разработка программ для логистики, склады, маршруты, умные отчёты, крупные контракты. На интервью он говорил красивыми словами: риск, команда, стратегия, мужская ответственность.
А я в это время ночами писала первые технические задания, считала бюджет, вела переговоры с первым клиентом и закладывала в систему ту самую архитектуру, на которой потом вырос весь бизнес.
До свадьбы у меня была маленькая доля в старом семейном активе — не громком, не блестящем. Пакет в инженерной фирме моего деда. После его смерти я продала его и вложила деньги в стартап Кирилла.
Тогда он целовал мне руки и говорил:
— Мы строим общее.
Через год, когда компания поднялась, его юристы принесли брачный договор.
— Просто защита бизнеса, — сказал Кирилл. — Формальность. Ты же мне доверяешь.
Я подписала.
Потому что была беременна близнецами.
Потому что хотела мира.
Потому что думала: если человек любит, он не станет превращать бумагу в нож.
Какая глупость.
В суде его адвокат говорил спокойно:
— Ваша честь, имущество оформлено на моего доверителя. Брачный договор подтверждает отсутствие имущественных претензий супруги. Кроме того, мать не имеет достаточной финансовой устойчивости для содержания детей.
Кирилл даже не смотрел на меня.
Смотрел на судью.
Так, будто я уже вещь из прошлого, которую осталось только вынести из квартиры вместе с чемоданами.
Рядом с ним сидела Светлана.
Его “маркетинговый директор”.
Та самая женщина, с которой он “задерживался после совещаний”. Та самая, которая однажды прислала мне случайное фото из нашего загородного дома с подписью:
“Ой, думала, это Кириллу.”
Случайно.
Конечно.
Когда судья спросил, есть ли мне что сказать, я достала из сумки потёртый конверт.
Кирилл усмехнулся.
— Начинается.
Да.
Начиналось.
Я положила конверт на стол и сказала:
— Я подписала брачный договор. Это правда. Но Кирилл забыл одну вещь.
Его адвокат чуть нахмурился.
— В материалах дела всё отражено.
— Не всё, — сказала я.
И впервые за всё заседание Кирилл посмотрел на меня по-настоящему.
Не злорадно.
Настороженно.
Я достала первый документ.
Учредительное соглашение трёхлетней давности.
Второй.
Договор инвестиционного займа, оформленный до брака.
Третий.
Нотариальное распоряжение моего деда.
Четвёртый.
Детский траст, куда после рождения близнецов была переведена доля, обеспеченная моим первоначальным вкладом и правами на программный модуль.
Судья взял бумаги.
Читал медленно.
В зале стало тихо.
А потом он поднял глаза на Кирилла:
— Правильно ли я понимаю, что спорная компания частично построена на активе, который не являлся совместным имуществом супругов, а часть прав была передана несовершеннолетним детям до оформления последующих сделок?
Адвокат Кирилла резко наклонился к нему.
Светлана перестала улыбаться.
Вот теперь началось самое интересное...
Я очнулась после операции не от боли, а от нехватки воздуха.
Сначала мне показалось, что это остатки наркоза. Тяжёлая голова, сухость во рту, белый потолок, тусклая лампа над дверью. Потом я увидела мамину руку на кислородной трубке — и её лицо. Ни слёз, ни паники. Только то жёсткое, знакомое выражение, которое бывало у неё всегда, когда она решала за меня, как мне жить.
Меня зовут Марина, мне 32. Семь лет я замужем за Пашей. Мы живём в Екатеринбурге, в обычной двушке на четвёртом этаже, где зимой дует от окон, а на кухне чайник шумит громче телевизора. У нас не было богатой жизни, красивых жестов и дорогих поездок. Зато был человек, который в феврале вставал раньше меня, чтобы прогреть машину, и молча укрывал меня вторым одеялом, если я засыпала на диване.
Но для моей матери этого всегда было мало.
Паша ей не нравился с первого дня. Не тот круг. Не те амбиции. Не тот заработок. Он не умел говорить красиво, не умел понравиться, не строил из себя большого человека. Работал честно, приходил домой уставший, приносил продукты, чинил всё в квартире сам. Для мамы это не считалось. Она всю жизнь верила, что женщине нужен не хороший муж, а «удачный вариант».
Последние два года у меня были проблемы со здоровьем. Миома, постоянная слабость, боли, бесконечные анализы, врачи, ожидание. Когда мне наконец назначили операцию, я боялась не только самой операции. Я боялась того, что снова услышу от мамы. И не ошиблась.
Когда я сказала ей, что ложусь в больницу, она не спросила, страшно ли мне. Не спросила, что сказали врачи. Она поставила чашку с чаем на стол и сказала: «Ну хоть теперь тебя ничто не держит. Детей нет. Сможешь спокойно развестись».
Иногда самое страшное — не крик. Самое страшное — когда человек произносит чудовищные вещи тем же тоном, каким обычно спрашивают, купила ли ты хлеб.
Я тогда ответила, что никуда от Паши не уйду. Что люблю его. Что это моя жизнь, а не её проект. Она так посмотрела на меня, будто я предала не себя, а лично её.
Операция должна была идти три часа. Шла почти шесть. Потом мне уже объяснили: были осложнения, долго не могли остановить кровотечение, сатурация падала, меня держали под кислородом дольше обычного. Когда я пришла в себя, Паша сидел рядом на неудобном пластиковом стуле, с небритым лицом, в мятой кофте, с пакетом из круглосуточной аптеки у ног. Он взял меня за руку так осторожно, будто боялся причинить боль одним прикосновением.
И вот в тот момент я подумала, как странно устроена жизнь. Человек, которого моя мать называла неудачником, сидел возле меня двое суток почти без сна. А человек, который всю жизнь повторял «я желаю тебе только добра», даже в больнице продолжал говорить со мной о разводе.
Вечером Пашу всё-таки уговорили поехать домой на несколько часов. Помыться, переодеться, привезти мне зарядку и тёплые носки. Я тоже сказала, что справлюсь. В палате было тихо. Из коридора тянуло лекарствами, где-то скрипела каталка, за стеной кашляла пожилая женщина. Я проваливалась в сон и снова выныривала из него.
Не знаю, сколько прошло времени, когда я услышала знакомые шаги.
Мама вошла так, будто имела на это полное право. Позже медсестра сказала, что она соврала на посту про «срочное семейное обстоятельство». Тогда я этого не знала. Я просто увидела её пальто, мокрые сапоги у кровати и тот самый взгляд — собранный, холодный, решивший всё заранее.
Она наклонилась ко мне и почти шёпотом сказала:
«У тебя ещё есть шанс всё исправить. Подашь на развод — и начнёшь жить нормально».
Я сначала даже не поняла, о чём она. После наркоза слова плыли, как будто доходили до меня через воду. Я сказала только одно:
«Мама, уйди».
Она выпрямилась. Губы у неё дёрнулись. И тогда она сказала фразу, от которой мне до сих пор холодно:
«Ты потратила на него семь лет. Хватит. Раз сама не понимаешь, тебя придётся убедить».
Её рука потянулась к кислородной трубке и...
Ей осталось жить 20 минут...
Дело происходило в конце 50-х годов, когда рассказчица была студенткой и жила в Симферополе.
Случилось с ней сильное недомогание, и её отвезли на «скорой» в больницу. Она лежала в приёмном покое час, другой, третий... Сознание временами покидало её, а возвращалось всё реже и реже...
Вдруг сквозь мглу, сквозь пелену она видит: спускается по лестнице старичок в белом халате. Медленно, осторожно цепляясь за перила...
Он подошёл, склонился над ней, — а глаза у него белесые, словно слепые. И спросил дежурную медсестру:
— Давно привезли?
— Часа три, наверное, если не больше.
— А почему не оперируют?
— Партсобрание ведь! Отчётно-выборное! Не велели тревожить ни в каком крайнем случае.
Он приказал:
— Быстро в операционную! — и добавил:
Ей осталось жить двадцать минут...
Здесь сознание снова покинуло умирающую.
Очнулась она уже в операционной: на стене висела икона Пресвятой Богородицы, и слепой старичок молился перед этой иконой...
— Я успела подумать, — вспоминала рассказчица, — что мне страшно не повезло: мало того, что хирург — слепой, так ещё и время теряет, хотя сам сказал, что осталось двадцать минут.
И вдруг я — безбожница, комсомолка, выбросившая бабушкины иконы — взмолилась: «Пресвятая Богородица, спаси!»
Я знаю, что говорить не могла — рот у меня пересох, губы не шевелились: я обращалась к Богородице мысленно, но старичок, подойдя ко мне, сказал: «Не тревожься — спасёт»...
Операция прошла замечательно, и больную через несколько дней выписали. Спустя годы она узнала, что оперировал её симферопольский архиепископ Лука — великий хирург Войно-Ясенецкий…
На локтях у неё царапины, на коленке большой синяк, мамин нос и улыбка папина, а в кармашке лежит пятак. На пятак она купит шарики (а не хватит -тогда один). Мир – большущий, а шарик – маленький. Поиграем, потом лети.
На запястье часы с браслетиком, на ногах каблуки, цок-цок. Впереди совершеннолетие, называет запивкой сок. В небо пустим всем классом шарики и не будем по ним скучать. Мир в руках беззащитно маленький, меньше прежнего раз так в пять.
Под глазами сереет сессия, не спала будто целый век. Если в среду зачем-то весело, то куда-то пропал четверг. Нос как мамин, но с новой дырочкой, проколола, теперь болит. Сдутый шарик лежит резиночкой, это мусор, он портит вид.
Мир гораздо быстрее крутится, и то маленький, то большой. В холодильнике суп из курицы, майонез и гуляш с лапшой. На работу не стыдно в валенках, это лучше, чем заболеть. А купить себе, что ли, шариков? Отпустить, и смотреть, смотреть...
Косметичка полна лекарствами, по весне ломота в костях. Но она, безусловно, счастлива: были мама с отцом в гостях, говорили о всяких глупостях, но смотрели совсем всерьёз. И совсем как у дочки супился от серьезности мамин нос.
Мир тяжёлый. Она сутулится. Нужно как-то его таскать. Стала реже ходить на улицу, и с балкона весь мир видать. Он тяжёлый, но очень маленький. Можно сцапать одной рукой.
И тогда она шепчет шарику:
Прилетай, поиграй со мной.
Мальвина Матрасова
Сын не приехал хоронить мать: «Я занят, потом скинешь фотографии». Через год он приехал за квартирой стоимостью 15 млн рублей. Я отдал ему ЭТУ фотографию…
В 9:41 телефон завибрировал в кармане моего чёрного пиджака. Во дворе уже ждал автобус, а трое мужчин готовились вынести гроб Оксаны. Четвёртым должен был быть наш сын, но вместо него пришло сообщение:
«Папа, я занят, никак не вырвусь. Извини. Фотографии потом скинешь».
Я дважды перечитал эти слова, застегнул карман и вышел под дождь.
Место Максима занял старый механик Степан Степанович. На кладбище приехало больше ста человек — бывшие водители, соседи, коллеги Оксаны. Не было только того, кого она ждала до последнего.
Возле машины Ира вцепилась в дверцу и сквозь слёзы прошептала:
— Папа, он даже не спросил, как она умерла…
Вечером, когда поминки закончились, я попросил нотариуса задержаться. Она долго убеждала меня отложить разговор хотя бы на несколько дней, но я уже принял решение.
На следующее утро каждое моё слово записали на видео, а документы отправили на регистрацию.
Сыну я ничего не сообщил.
Через год Максим появился во дворе вместе с женой. В руках он держал чёрную папку.
На кухне сын сразу заговорил о пропущенном сроке принятия наследства, восстановлении документов и стоимости четырёхкомнатной квартиры. Ему нужны были только моё заявление и справка.
Он говорил уверенно, словно квартира уже принадлежала ему.
Когда я спокойно сказал, что никакого наследства нет, Максим резко вскочил со стула.
Его жена обвинила меня в том, что я обокрал собственного сына, а он заявил, будто Ира ухаживала за матерью исключительно ради квартиры.
Разговор закончился угрозами, но через несколько недель всё продолжилось уже в другом месте.
Спор растянулся на несколько месяцев.
Всё это время в моём телефоне оставалось сообщение, полученное утром в день похорон.
Когда разбирательство закончилось, я поехал на кладбище, сфотографировал памятник, а дома собрал триста фотографий того майского дня.
На одном из снимков мой взгляд задержался особенно долго.
Я скопировал фотографии на флешку, положил её в конверт и отправил заказным письмом.
Через одиннадцать дней мне вернулось уведомление о вручении с подписью Максима...
Возле заброшенного газетного киоска на окраине Санкт-Петербурга я увидела двух людей, спящих прямо на мокром картоне. Уже хотела пройти мимо, но вдруг узнала старое мамино пальто. Сердце остановилось. Это были мои родители....
— Мама... Папа... Что случилось? Где ваш дом? — закричала я, опускаясь перед ними на колени.
Мама не сразу подняла глаза. Она дрожала от холода и крепко держала папу за руку.
— Прости, доченька... Мы не хотели тебя тревожить...
Год назад я купила им небольшой дом во Всеволожском районе. Несколько лет копила деньги, работала без выходных, взяла кредит, лишь бы родители встретили старость в тепле, с садом и своим крыльцом.
Но мама тихо произнесла слова, от которых у меня потемнело в глазах:
— Твой муж Максим приехал со своей матерью. Они сказали, что дом теперь принадлежит им. Нас вытолкали за ворота, выбросили вещи, сменили замки и пригрозили, чтобы мы больше не появлялись...
Ребенка олигарха врачи уже признали мертвым. Потом в палату ворвалась обычная санитарка с ведром и сказала фразу, после которой все решили, что она сошла с ума....
В то утро в роддоме частной клиники Игорь, человек с деньгами и связями, ходил по палате и твердил себе:
— Всё будет хорошо.
На кровати лежала его жена Виктория. Этот ребёнок достался им слишком дорого: годы ожидания, лечения и надежд. И когда младенец наконец появился на свет и громко закричал, Игорь опустился на колени от счастья.
— Он здесь…
Но через несколько секунд плач оборвался.
Врач сразу изменился в лице.
— Что-то не так.
Дальше всё сорвалось в хаос. Аппараты запищали, медсёстры забегали, кто-то начал отдавать команды. Крошечное тело пытались вернуть снова и снова, а Игорь стоял рядом и шептал:
— Дыши… сынок…
Потом прозвучали слова, после которых в палате всё остановилось:
— Простите. Мы ничего не смогли сделать.
Виктория застыла. Игорь согнулся так, будто его ударили в грудь.
Двумя этажами ниже санитарка Марина Лапина толкала тележку по коридору. Для всех она была просто женщиной в форме, которую никто не замечает. Но Марина давно слушала, смотрела и запоминала. По ночам она училась по медицинским роликам на старом телефоне и вела потрёпанную тетрадь с записями.
Когда сверху прокатилась тревога, она замерла. В голове сразу вспыхнула опасная мысль. Безумная, рискованная — но возможная.
Не вмешивайся, а вдруг уже поздно. Вдруг станет хуже.
Марина тихо ответила себе:
— Хуже всего — ничего не сделать.
Она бросила тележку, вбежала в кладовку, открыла шкаф и увидела лёд. Руки дрожали, но она всё равно схватила тяжёлое ведро. В голове было только одно: холод может выиграть время.
Когда Марина вошла в палату, там уже стояла мёртвая тишина. Ребёнок не двигался. Родители были раздавлены. Врачи молчали.
И тут дверь распахнулась.
— Кто вы такая?! — крикнула медсестра.
Марина вошла с ведром льда, поставила его на пол и смотрела только на ребёнка.
— Это ещё не конец, — сказала она. — Я могу попробовать.
Врач сразу шагнул к ней.
— Немедленно выйдите отсюда!
Но Игорь вдруг не остановил её. Он просто смотрел, как человек, которому уже нечего терять.
Лёд звякнул в ведре. Марина подошла ближе к столу, и только тогда все поняли, что она собирается делать.
— Она сумасшедшая!
— Уведите её!
— Это безумие!
А Марина уже протянула руки к ребёнку... Продолжение👇
— Будет лучше, если я уйду от тебя, — лениво заявил муж
— Лера, ты жирная. Побойся бoга, хватит жрать
Валерия, которая только что откусила от куска вареной курицы, повернула голову в недоумении. На второй руке, прижав к груди, она держала новорождённую Катю. Девочка сосала молоко, причмокивала, маленькие пальчики сжимались в кулачки.
Прошло всего четыре недели, как она стала мамой.Четыре недели она почти не спала, кормила, меняла подгузники, училась понимать, что от неё хочет это крохотный комочек счастья.
— Ты что сказал?
— Ты слышала, — Дима стоял в дверях, скрестив руки на груди. Взгляд лениво скользил по её животу, бёдрам, отёкшему лицу. На его лице отобразилась такая брезгливость, что ей стало почему-то стыдно и захотелось плакать. — Я больше не могу на это смотреть. Ты превратилась в корову.
— Я родила ребёнка месяц назад, — чуть слышно сказала она. Катя почувствовала напряжение, выпустила грудь и заплакала.
— Вот именно. Месяц прошёл. А ты всё такая же. У моего брата Вика через две недели уже в джинсы влезала. А ты ходишь в этом балахоне, волосы не моешь, выглядишь как бомжиха.
— Может быть потому, что твой брат занимается ребенком? И она может сходить в бассейн? А ты дочь в руки ни разу не брал!
— Слушай, хватит искать оправдания. Просто возьми себя в руки. Надоело смотреть на это безобразие.
Он развернулся и ушёл. Валерия прижала плачущую дочь к груди, закусила до крови губу. Глаза жгло, но она не позволила себе заплакать. Ведь за последние две недели это был уже пятый разговор. С каждым разом он становился жёстче. Сначала было: «Ты бы причесалась». Потом: «Не ешь булки». Потом: «Смотреть на тебя противно». Сегодня — «жирная» и «корова».
Она не узнавала мужа. Того самого, который девять месяцев назад гладил её живот и шептал: «Ты самая красивая». Который на УЗИ плакал, когда увидел точку. Который клялся, что будет любить ее вечно. Не прошло и месяца.
Через два дня ссора повторилась. Валерия стояла у плиты, варила гречку. Катя висела на второй руке и тихонько плакала. Колики, ничего не помогало.
— Почему она визжит как свинья? Успокой ее, — заорал Дима, входя на кухню.
— Я ей дала укропную водичку. Она успокоится через минуту.
— Ты всегда так говоришь, но ничего не делаешь. Только жрёшь и все.
— Дима, прекрати.
Но мужчина уже оседлал любимую мозоль. Казалось, он только и искал повод:
— А что прекрати? Правда глаза колет? Посмотри на себя. Ты даже не стараешься похудеть. Тебе плевать на меня. Тебе плевать, как ты выглядишь. Ты думаешь, раз родила, можно расслабиться?
«Не такого сына мы ожидали, он нам не нужен» — родители оставили новорожденного малыша в больнице. А спустя годы, узнав о его успехах, пришли знакомиться! Но открыв дверь квартиры, они ОЦЕПЕНЕЛИ от увиденного..…
Бывает так, что даже самый романтичный и светлый союз приводит к совершенно непредсказуемому и горькому финалу. Знакомство Назара с Оксаной произошло во время пышного свадебного торжества, где девушка выступала в роли подружки невесты, а парень оказался кузеном жениха. Искры вспыхнули мгновенно: пара провела эту ночь вместе, однако уже на рассвете молодому человеку пришлось спешно уехать.
Влюбленные совершенно не желали ставить точку в этом стремительном романе. Сильное взаимное притяжение ощущалось ими как нечто неизведанное, бурное и по-настоящему волшебное.
Из-за жесткого рабочего графика Назар не мог надолго задержаться в чужих краях, в то время как Оксана все еще боялась рискнуть и решиться на кардинальный переезд к избраннику.
Их отношения на расстоянии были похожи на красивую киноленту или ожившую сказку. Ежедневно влюбленные обменивались десятками текстовых сообщений, а долгие вечера проводили за душевными беседами по видеосвязи или телефону. Спустя месяц подобных терзаний Оксана все же поддалась чувствам и отправилась в гости к Назару, планируя провести рядом с ним целую неделю.
В этой поездке состоялось ее долгожданное знакомство с родней возлюбленного. Семья парня произвела на гостью исключительно приятное впечатление, из-за чего она всерьез задумалась о том, чтобы остаться там насовсем. Но все светлые иллюзии рухнули в тот миг, когда она случайно стала свидетельницей одного скрытого разговора между Назаром и его отцом.....
Да я с этим крокодилом временно, пока не накоплю на развод! - выпалил муж перед МОИМИ сотрудниками на корпоративе. Красоткой я не была, но отомстила так, что он взвыл как раненый зверь.
Тяжелая дубовая дверь ресторана «Олимпия» поддалась не сразу, словно пытаясь удержать Ольгу от шага, который разделит ее жизнь на «до» и «после». Изнутри вырвался гул голосов, звон бокалов и запах дорогих духов вперемешку с сигаретным дымом. Ольга поправила лямку нового темно-синего платья, купленного специально для этого вечера, и глубоко вздохнула. Сердце колотилось где-то в горле. Она никогда не ходила на корпоративы мужа — Сергей всегда был категорически против, утверждая, что там «скука смертная» и «одни разговоры про цемент и арматуру». Но сегодня был особенный случай: пятнадцать лет совместной жизни, хрустальная свадьба, о которой он, кажется, забыл в суете рабочих будней. Она хотела сделать сюрприз, забрать его пораньше, может быть, прогуляться по ночному городу, как в молодости.
Ольга вошла в зал, щурясь от яркого света люстр. Людей было много, строительная фирма Сергея процветала, и гуляли они с размахом. Она искала глазами знакомую фигуру, нервно теребя клатч. Новое платье, которое в магазине казалось верхом элегантности, теперь ощущалось каким-то нелепым и тесным.
— О, Серега, ну ты даешь! — раздался громовой хохот совсем рядом.
Ольга замерла. Она узнала этот смех, но не узнала интонацию. Сергей стоял у барной стойки, вальяжно прислонившись к полированному дереву, в руке у него был стакан с чем-то янтарным. Вокруг него сгрудились коллеги — мужчины в расстегнутых пиджаках, разгоряченные алкоголем. Ольга хотела было шагнуть к мужу, улыбнуться, взять под руку, но следующий вопрос кого-то из компании пригвоздил ее к паркету.
— Серый, а чего ты свою-то не привел? Все с женами, а ты как холостой, — подначил его высокий мужчина с рыжеватыми усами. — Когда вообще статус менять будешь? Тебе сорок пять, пора бы уже остепениться, а то все бегаешь. Или разводиться надумал?
Ольга затаила дыхание, ожидая, что Сергей сейчас отшутится, скажет что-то теплое, мол, жена дома, с детьми, бережет очаг. Но Сергей, ее Сергей, с которым они прошли через безденежье девяностых, съемные квартиры и болезни детей, лишь криво ухмыльнулся и опрокинул в себя остатки виски.
— Да я с этим крокодилом временно, пока не накоплю на развод! — громко, с какой-то злой бравадой заявил он.
Мир вокруг Ольги качнулся. Звуки музыки превратились в невнятный гул, а в ушах набатом зазвучали эти слова.
— Как накоплю денег на хорошего адвоката, сразу свалю, — продолжал Сергей, явно наслаждаясь вниманием публики. — Жду не дождусь. Сил моих больше нет.
Мужики одобрительно загудели. Кто-то понимающе похлопал его по плечу.
— Знаем мы этих крокодилов, все соки выжимают, — поддакнул рыжий.
— Вот именно! — подхватил Сергей, входя в раж. — Пятнадцать лет как пиявка на моей шее сидит. Я пашу как вол, содержу ее, детей, а она что? Дома сидит, в интернете пальцем водит, да по подругам языком чешет. Красоту наводит, только не для меня. Я на нее уже смотреть не могу без содрогания. Обуза.
Ольга отшатнулась, словно получила пощечину. В глазах потемнело. Она прислонилась спиной к прохладной стене, чувствуя, как внутри что-то с треском ломается. Не сердце даже, а сам хребет их семейной жизни. Крокодил. Пиявка. Обуза..
показать полностью..
"— Ты уйдёшь ни с чем. И детей я тоже заберу.
Муж сказал это мне у дверей зала суда так тихо, чтобы слышала только я. А его любовница стояла рядом и улыбалась, будто уже примеряла не только мою квартиру, но и роль матери моих сыновей.
Я не ответила.
Просто крепче сжала руки близнецов и вошла в зал.
Два мальчика по шесть лет. Миша и Даня. Одинаковые тёмно-синие свитеры, одинаково серьёзные лица и одна машинка в кармане у Миши, которую он всегда сжимал, когда боялся.
В зале кто-то прошептал:
— Она детей привела?
Да.
Привела.
Не для жалости.
Не для сцены.
А потому что правда, которую мой муж прятал три года, касалась не только меня.
Она касалась их.
Меня зовут Анна Крылова.
И до того утра Кирилл был уверен, что всё уже решено.
Брачный договор — на его стороне.
Квартира — на его стороне.
Компания — на его стороне.
Адвокат — дорогой.
Любовница — нарядная.
Свекровь в коридоре уже успела сказать мне:
— Анна, надо уметь проигрывать достойно.
Я почти улыбнулась.
Потому что впервые за долгое время знала: проигрывать сегодня буду не я.
Кирилл любил повторять, что создал свою компанию с нуля.
“Орлов Диджитал”.
Разработка программ для логистики, склады, маршруты, умные отчёты, крупные контракты. На интервью он говорил красивыми словами: риск, команда, стратегия, мужская ответственность.
А я в это время ночами писала первые технические задания, считала бюджет, вела переговоры с первым клиентом и закладывала в систему ту самую архитектуру, на которой потом вырос весь бизнес.
До свадьбы у меня была маленькая доля в старом семейном активе — не громком, не блестящем. Пакет в инженерной фирме моего деда. После его смерти я продала его и вложила деньги в стартап Кирилла.
Тогда он целовал мне руки и говорил:
— Мы строим общее.
Через год, когда компания поднялась, его юристы принесли брачный договор.
— Просто защита бизнеса, — сказал Кирилл. — Формальность. Ты же мне доверяешь.
Я подписала.
Потому что была беременна близнецами.
Потому что хотела мира.
Потому что думала: если человек любит, он не станет превращать бумагу в нож.
Какая глупость.
В суде его адвокат говорил спокойно:
— Ваша честь, имущество оформлено на моего доверителя. Брачный договор подтверждает отсутствие имущественных претензий супруги. Кроме того, мать не имеет достаточной финансовой устойчивости для содержания детей.
Кирилл даже не смотрел на меня.
Смотрел на судью.
Так, будто я уже вещь из прошлого, которую осталось только вынести из квартиры вместе с чемоданами.
Рядом с ним сидела Светлана.
Его “маркетинговый директор”.
Та самая женщина, с которой он “задерживался после совещаний”. Та самая, которая однажды прислала мне случайное фото из нашего загородного дома с подписью:
“Ой, думала, это Кириллу.”
Случайно.
Конечно.
Когда судья спросил, есть ли мне что сказать, я достала из сумки потёртый конверт.
Кирилл усмехнулся.
— Начинается.
Да.
Начиналось.
Я положила конверт на стол и сказала:
— Я подписала брачный договор. Это правда. Но Кирилл забыл одну вещь.
Его адвокат чуть нахмурился.
— В материалах дела всё отражено.
— Не всё, — сказала я.
И впервые за всё заседание Кирилл посмотрел на меня по-настоящему.
Не злорадно.
Настороженно.
Я достала первый документ.
Учредительное соглашение трёхлетней давности.
Второй.
Договор инвестиционного займа, оформленный до брака.
Третий.
Нотариальное распоряжение моего деда.
Четвёртый.
Детский траст, куда после рождения близнецов была переведена доля, обеспеченная моим первоначальным вкладом и правами на программный модуль.
Судья взял бумаги.
Читал медленно.
В зале стало тихо.
А потом он поднял глаза на Кирилла:
— Правильно ли я понимаю, что спорная компания частично построена на активе, который не являлся совместным имуществом супругов, а часть прав была передана несовершеннолетним детям до оформления последующих сделок?
Адвокат Кирилла резко наклонился к нему.
Светлана перестала улыбаться.
Вот теперь началось самое интересное...
Я очнулась после операции не от боли, а от нехватки воздуха.
Сначала мне показалось, что это остатки наркоза. Тяжёлая голова, сухость во рту, белый потолок, тусклая лампа над дверью. Потом я увидела мамину руку на кислородной трубке — и её лицо. Ни слёз, ни паники. Только то жёсткое, знакомое выражение, которое бывало у неё всегда, когда она решала за меня, как мне жить.
Меня зовут Марина, мне 32. Семь лет я замужем за Пашей. Мы живём в Екатеринбурге, в обычной двушке на четвёртом этаже, где зимой дует от окон, а на кухне чайник шумит громче телевизора. У нас не было богатой жизни, красивых жестов и дорогих поездок. Зато был человек, который в феврале вставал раньше меня, чтобы прогреть машину, и молча укрывал меня вторым одеялом, если я засыпала на диване.
Но для моей матери этого всегда было мало.
Паша ей не нравился с первого дня. Не тот круг. Не те амбиции. Не тот заработок. Он не умел говорить красиво, не умел понравиться, не строил из себя большого человека. Работал честно, приходил домой уставший, приносил продукты, чинил всё в квартире сам. Для мамы это не считалось. Она всю жизнь верила, что женщине нужен не хороший муж, а «удачный вариант».
Последние два года у меня были проблемы со здоровьем. Миома, постоянная слабость, боли, бесконечные анализы, врачи, ожидание. Когда мне наконец назначили операцию, я боялась не только самой операции. Я боялась того, что снова услышу от мамы. И не ошиблась.
Когда я сказала ей, что ложусь в больницу, она не спросила, страшно ли мне. Не спросила, что сказали врачи. Она поставила чашку с чаем на стол и сказала: «Ну хоть теперь тебя ничто не держит. Детей нет. Сможешь спокойно развестись».
Иногда самое страшное — не крик. Самое страшное — когда человек произносит чудовищные вещи тем же тоном, каким обычно спрашивают, купила ли ты хлеб.
Я тогда ответила, что никуда от Паши не уйду. Что люблю его. Что это моя жизнь, а не её проект. Она так посмотрела на меня, будто я предала не себя, а лично её.
Операция должна была идти три часа. Шла почти шесть. Потом мне уже объяснили: были осложнения, долго не могли остановить кровотечение, сатурация падала, меня держали под кислородом дольше обычного. Когда я пришла в себя, Паша сидел рядом на неудобном пластиковом стуле, с небритым лицом, в мятой кофте, с пакетом из круглосуточной аптеки у ног. Он взял меня за руку так осторожно, будто боялся причинить боль одним прикосновением.
И вот в тот момент я подумала, как странно устроена жизнь. Человек, которого моя мать называла неудачником, сидел возле меня двое суток почти без сна. А человек, который всю жизнь повторял «я желаю тебе только добра», даже в больнице продолжал говорить со мной о разводе.
Вечером Пашу всё-таки уговорили поехать домой на несколько часов. Помыться, переодеться, привезти мне зарядку и тёплые носки. Я тоже сказала, что справлюсь. В палате было тихо. Из коридора тянуло лекарствами, где-то скрипела каталка, за стеной кашляла пожилая женщина. Я проваливалась в сон и снова выныривала из него.
Не знаю, сколько прошло времени, когда я услышала знакомые шаги.
Мама вошла так, будто имела на это полное право. Позже медсестра сказала, что она соврала на посту про «срочное семейное обстоятельство». Тогда я этого не знала. Я просто увидела её пальто, мокрые сапоги у кровати и тот самый взгляд — собранный, холодный, решивший всё заранее.
Она наклонилась ко мне и почти шёпотом сказала:
«У тебя ещё есть шанс всё исправить. Подашь на развод — и начнёшь жить нормально».
Я сначала даже не поняла, о чём она. После наркоза слова плыли, как будто доходили до меня через воду. Я сказала только одно:
«Мама, уйди».
Она выпрямилась. Губы у неё дёрнулись. И тогда она сказала фразу, от которой мне до сих пор холодно:
«Ты потратила на него семь лет. Хватит. Раз сама не понимаешь, тебя придётся убедить».
Её рука потянулась к кислородной трубке и...
Ей осталось жить 20 минут...
Дело происходило в конце 50-х годов, когда рассказчица была студенткой и жила в Симферополе.
Случилось с ней сильное недомогание, и её отвезли на «скорой» в больницу. Она лежала в приёмном покое час, другой, третий... Сознание временами покидало её, а возвращалось всё реже и реже...
Вдруг сквозь мглу, сквозь пелену она видит: спускается по лестнице старичок в белом халате. Медленно, осторожно цепляясь за перила...
Он подошёл, склонился над ней, — а глаза у него белесые, словно слепые. И спросил дежурную медсестру:
— Давно привезли?
— Часа три, наверное, если не больше.
— А почему не оперируют?
— Партсобрание ведь! Отчётно-выборное! Не велели тревожить ни в каком крайнем случае.
Он приказал:
— Быстро в операционную! — и добавил:
Ей осталось жить двадцать минут...
Здесь сознание снова покинуло умирающую.
Очнулась она уже в операционной: на стене висела икона Пресвятой Богородицы, и слепой старичок молился перед этой иконой...
— Я успела подумать, — вспоминала рассказчица, — что мне страшно не повезло: мало того, что хирург — слепой, так ещё и время теряет, хотя сам сказал, что осталось двадцать минут.
И вдруг я — безбожница, комсомолка, выбросившая бабушкины иконы — взмолилась: «Пресвятая Богородица, спаси!»
Я знаю, что говорить не могла — рот у меня пересох, губы не шевелились: я обращалась к Богородице мысленно, но старичок, подойдя ко мне, сказал: «Не тревожься — спасёт»...
Операция прошла замечательно, и больную через несколько дней выписали. Спустя годы она узнала, что оперировал её симферопольский архиепископ Лука — великий хирург Войно-Ясенецкий…