Аналитика каналаMaxСиничкина

Фото, ярко иллюстрирующие, кто здесь сладкий пирожок, а кто дурак дурацкий. Сам, наверно, купил уже драный диван и теперь ходит и всех вокруг обвиняет. И вообще такая махристость в дизайнах очень симпатична. Если не разбираетесь в фактурах, не бубните, спать мешаете

Муж уехал на две недели, зато на родственную смену приехала моя мама. По неосторожности я ляпнула, что это очень здорово, ведь я давно хотела поесть её харчо — у меня так никогда не получается, она там какие-то неизвестные мне техники применяет и не делится секретами путей к гастрономическим оргазмам. На мамином языке это значит: потомство смертельно голодает и надо выкормить его на год вперёд, а лучше пятилетку за один обеденный присест. К слову, харчо было готово буквально через полчаса, как сама переступила порог нашей голодающей обители… Теперь она ходит по квартире как надзиратель с половником и угрожающе вопрошает, почему мы не едим харчо. А мы едим. На завтрак, обед и ужин, но кастрюлька не заканчивается, потому что мама готовит в промышленных масштабах, а у нас всего две единицы ртов. Вчера случайно вспомнила вслух о том, какие вкусные были малосольные огурцы у бабушки — мама встала в бойцовую поваренную стойку и только уточнила: «С тархуном?»… Теперь сильно контролирую каждое слово, хотя мне вообще трудно говорить, когда рот весь день занят огурцами. С тархуном, естественно.

Нам тут педагог посоветовал с Алисой эбру попробовать — рисование на воде. Говорит, очень успокаивает, сенсорно насыщает и вообще красиво невероятно. А я же великий мотиватор. Я Алису так заинтриговала, что мы тут же помчались галопом в Детский мир, схватили набор эбру и примчались обратно. Алиса всё это время галдит, просит, к творчеству рвётся. Я сильно мотивировала, да. Потрошим набор. Щепки в разные стороны. Жаждем же рисовать. Бегло читаю инструкцию, а там: бла-бла-бла, бла-бла-бла, варить три часа, постоянно помешивая… Три часа?! Когда на ноге висит ребёнок, клянчит и не понимает, чего мать удумала в кастрюлях варить, если только что рисовать обещала. Спустя сорок восемь погибших нервных клеток, Алисиных истерик и три часа помешивания на огне — мать её эбры, мы наконец сели за стол. Навели мазни. Через десять секунд Алиса сказала: «Я всё» — и ушла. А я осталась. Вожу палкой по масляной воде, вывожу волнистые линии, закручиваю крендельки и завиточки, добавляю новые краски, кручу спиральки узоров — и слушаю, как предсмертно стонет сорок девятая нервная клеточка. Раз сто предложила Алисе ещё порисовать. На сто первый отказ вылила искусное варево в раковину. Через пять минут ребёнок приходит и говорит: — Давай рисовать. Хочу-хочу-ещё-давай… Что-то щёлкнуло внутри. Это пятидесятая нервная клеточка застрелилась, похоже. Юбилейная.

Ещё про могу и не могу. Раньше у меня был заскок. Когда муж уезжал или мы с Алисой от него уезжали на реабилитации, в санатории — у меня начиналась великая тренировка могу. Вот что я вообще-то, если что, всё могу и одна: довезти до школы, в поезде, в больницах, утром кашей кормить, и ночью до сих пор три раза бельё менять. До такого идиотизма доходило, что я заходила в продуктовый, набирала продуктов (хотя у меня муж на машине всё это может купить и привезти, да и вообще для психически здоровых людей придумали доставку), тащила всё это до девятого этажа с неработающим лифтом, заползала, обрушивала пакеты и чувствовала себя абсолютно счастливой. Потому что смогла. Просто мне всегда было очень страшно остаться одной с ребёнком — ментальным инвалидом — и что-то в жизни не мочь. Не обязательно разводиться же с мужем. Он, подлец, тоже смертный. И уж когда-нибудь кто-то из нас того. И вдруг он? А как я? Как одна? Я так этого боялась, что каждый раз, даже в мелочах, даже в этом забеге препятствиями с полными пакетами из пятерки, доказывала себе: всё могу, ничего не страшно. Потому что жить с поджатым хвостом каждый день сложно, утомительно и на лбу лишние морщины. А однажды я что-то задолбалась мочь. Сначала начала покупать готовую еду вместо того, чтобы готовить. Потом стала брать меньше проектов. Потом — больше отдыхать. А потом ещё больше. И хоп — земля что-то не разверзлась подо мной. Да, уроки иногда не делаю с ребёнком. Да, вчера забыла после прогулки кроссовки помыть. Да, что-то где-то отросло и что-то не поглажено. Но ничего из происходящего не мешает мне налить чашку кофе и отдохнуть ещё пять минут. Да, наверно, если я останусь одна — я не смогу. Ну буду себе потихоньку немочь, в полсилы, с перерывом на кофе. Ну что теперь. И почему-то отпустило.

Помню, как первые годы мы не вылазили из отделений: три недели в стационаре, две дома — вот такой в среднем график был, иногда плотнее. А сейчас благодать: последний раз в сентябре, до этого в июне. Всё. За весь год Алиса ни разу не температурила, а так как у нас в анамнезе фебрильные судороги и ей по показаниям нельзя держать температуру тела выше 37,3 — край 37,5, — это значит, что целый блин год мы и в инфекционку на капельницы ни разу не уезжали. Это моя любимая часть белой полосы, честно говоря. И всё это больничное быстро забывается и кажется: так оно и должно быть. И то, что я последний год не измеряю несколько раз в день человечку температуру, — это как будто нормально, хоть это и нормально. Но я бы в жизни не поверила, что будет день, когда я смогу быть нормальной. Слишком много слов «нормально», я тоже заметила. Нормально! Нормально! Дайте мне их ещё! А ещё почти год прошел как я больше не поднимаю Алису на руки. Все расстояния она проходит теперь сама. Ноет. Устает. Мы сидим или стоим во время пути, чтобы она отдохнула. Но я больше не ношу её. И я больше не боюсь радоваться этому вслух без всяких а то не сглазить бы, а то не рано ли радоваться, а то вон ещё неизвестно, как пубертат по нервной даст, а то вон у них тоже всё шло, а потом откат. Больше того, я стала представлять, какой она вырастет, ещё и ещё. Мне не страшно загадывать, наоборот, хочу и буду. Вообще я хотела сказать о другом: о том, как я отвыкла от этой больничной жизни, от этого ядерного утреннего букета: кофе, хлорка и каша. Первые кофейные ноты — это сначала мамы просыпаются и заваривают себе дрипы, второе — утренняя уборка отделения, на вершине пирамиды — шлейф овсянки с маслом, который тянется за тележкой раздатчицы. Так хочется, чтобы больниц в нашем графике больше не было, чтобы больше не слушать этот нишевый больничный парфюм. Сил нет, прям до такой степени, что отрекаюсь, брыкаюсь и сильно не хочу. Я даже начала понимать, как это наши родители могли говорить: «у кошечки боли, у собачки боли, у кого угодно боли, только не у моего!» Ну в самом деле, хватит уже, у Алисы не боли, ясно тебе или нет?! А пока мы домой, контроль показал что бяки больше нет и они ждут нас через год. Я так рада, так рада! Что мы с Алисой убегаем отсюда аж прям в больничном, прям в носках и тапках и в пижамах и без знаков препинания и концов предложения всё всё извините некогда

Перечитала все ответы к утреннему посту. До сих пор в приятном и неприятном удивлении. Приятно — потому что какие люди здесь собрались. Это даже не удивление, а приятный шок. Неприятное — в том, что я, оказывается, просто ленивая брюзга. Потому что там, где вы перечисляете, за что любите свою работу, я вижу только причины, почему сама так никогда не смогу. Я в последнее время вообще хочу только одного: пассивно обогащаться. По чётным дням — спотыкаться на улице о клад. По нечётным — получать наследство от неизвестных дядюшек из Америки, чьи адвокаты меня уже соблазняли миллионами по почте. Хочу спать до ватного состояния и сокрушаться, что у моего дворецкого нет чувства юмора и он не откликается на Захаааааааааара. Хочу свой фарфоровый заводик. Хочу, чтобы яхту с живой музыкой подавали к полднику. Хочу квартирку в центре Перербурга, чтобы никогда в ней не жить — шумно же. Хочу, чтобы по понедельникам под окнами Киркоров пел единственная мояяяяя. И зачем ему теперь заря, действительно. Хочу домашнего специалиста с железным пучком, который в рандомный момент будет водить этим массажным пучком по моей голове: вверх-вниз, вверх-вниз. Хочу отдельную дорогу в городе. Буду на своём красном джипе ездить как хочу. Красный джип — тоже хочу. И губозакаталку хочу, да. А никакой работы не хочу. Максимум — хобби. Да и то подумаю ещё, какое, чтобы не надорваться.

Мама спрашивала, что привезти Алисе в подарок. Я заказала детские рации, Алиса видела такие у мальчика во дворе, но я не разрешила ей отнимать это пластиковое счастье, а мальчик добровольно делиться не хотел. В итоге у Алисы случилось получасовое горе, а потом тоска и томление от чувства несправедливости ещё на час сверху. Так вот, мама искала на маркетплейсе детские рации и не нашла ничего лучше, чем купить взрослые. Ну а что? Они надёжнее, солиднее и, главное, дешевле игрушечных. Алисе очень понравилось. Счастья — полные штаны, на двадцать четыре часа. Во‑первых, сбылось мечта. Во‑вторых, пятиминутную разлуку с бабушкой теперь переживать легче — можно в этот момент переговариваться по рации. Теперь моя мама, когда курит на лавочке, выглядит загадочнее обычного: в зубах папироска, в руках рация, во взгляде — грозный прищур. Чувствую, скоро в домовом чате появятся вопросики)

Тут попалось прекрасное видео про одну итальянскую бабулю-барменшу. Она, наверное, даже не знает, а сама исполняет мою мечту, между прочим. Ну, одну из. Ох, как бы я тоже хотела так проводить конец своего века! Я бы вставала утром и шаркала тапочками до кухни, открывала бы ставни и шугала случайных прохожих хриплыми криками: «Бонжорно!» И радовалась бы как ребенок, когда они подпрыгивают от неожиданности. А потом эти прохожие испуганно оглядывались бы и, находя в окне старую улыбающуюся меня, выглядывающую из-за герани, растерянно растягивали бы рот в ответ. Некоторые бы даже приподнимали шляпу, потому что я умею располагать к себе даже из окна и без макияжа, если, конечно, герань будет густо куститься. А потом я ставила бы на плиту турку с кофе и кастрюлю с бигудями. И пока всё это кипит, я бы выбирала какое-нибудь нарядное платье в приличный горох, чтобы длина закрывала варикоз, а цвет был такой яркий, как будто только этот ядерно-алый и поддерживает во мне жизнь. Обрядившись в ткани и нахлобучив по огромному перстню на каждый кривой и артрозный палец, я бы вернулась в кухню и залпом выпила огненный кофе. Глянула бы на горячие бигуди в кастрюле и, прикинув все неудобства, махнула бы на эту прическу рукой. И так я хороша, куда ещё кудри? А если и не так, возьму горшок с геранью под мышку, буду из-за неё выглядывать. И, выручив свободное время от сотворения упругих локонов, я бы просто вышла из дома раньше нужного и неторопливо шаркала в сторону бара. Я бы делала вид, что забыла переобуть тапочки по старости и слабоумию, но на самом деле мне так просто удобнее, и немножко насрать. А потом я бы встречала гостей, угощала их тем, что они вообще-то не заказывали, но мне виднее, что им лучше пить. И никто бы не жаловался, а что взять с ополоумевшей милой старушки в тапочках и с геранью на барной стойке?

Супружник забрал нас из больницы и привез отдыхать, предварительно забронировав домик. По приезде нас встретил хозяин или администратор — ну не суть, вы поняли. А я из больницы же — очаровательная до жути: в носках и тапках, в пузырчатых трикошках, на голове дулька, без макияжа. Ещё какой-то совершенно ублюдочный ободочек нацепила, которому одно оправдание — но жуть какой удобненький. И муж — такой весь хрен напомаженный: рубашечка, лоферы с кисточками, аура духами пышит. Как будто он прихватил в поездку свою уборщицу-посудомойку и няньку для ребенка в одном помятом лице — вот такой мой внешний вайб на фоне обстоятельств. А в доме стоял очень большой стол, нам такой размер только мешает, и муж уточняет — не складной ли стол, а то нам столько посадочных мест не надо, нас всего четверо же. — Почему четверо-то? Мы же без Гони, — уточняю я. Муж никогда сдается и поэтому шутит: — Ну я не теряю надежду, что ты разрешишь мне пригласить соседку в гости. Уместность и такт не главные его качества, да. Я не стала реагировать, у меня уже иммунитет, а хозяин глазами похлопал и перевел тему на газон. Говорит: —Вы не против, я завтра в обед на территорию зайду, быстро газон покошу, а то не успел пройти у заборчика. Ну мы, собственно, и не против. Утром я встала, отмочила себя в масках, уложила волосы, нацепила платье, нарисовала лицо — хожу с видом Калугиной, которая «так я теперь буду выглядеть всегда». В обед приходит вчерашний дядька (то ли хозяин, то ли администратор, ну вы помните) косить газон. Увидел меня и говорит: — О, здравствуйте! Вечером приехали, да? Ну вряд ли он забыл, что мы вчера приехали. Похоже, он подумал, что мужу моему всё-таки разрешили пригласить соседку.

В Питере стоят майские погоды. Наглядно показывающие разнообразие терморегуляции и теплоустойчивости населения. Сбоку от меня идет девушка в сандалиях на голые пальцы — зябкого вида не показывает. С другого — мужичок в шапочке, натужно натянутой на уши, в утепленной ветровке — и по нему не скажешь, что ему жарко. Я же — существо не определившееся. На солнце ворчу и хочу скорее расстегнуть все текстильные слои своего бытия. В теньке застегиваю себя на все молнии до носа, потому что, как все морозонеустойчивые культуры жизни, умею автоматически вдавливать голову в плечи так, чтобы из куртки торчал только синий орган, обеспечивающий дыхание. В обед по календарю хочу окрошки, а по ощущениям — огненного борща. Каждый день заказываю какие-то светлые юбки из невесомого шифона, но перед выходом из дома натягиваю на себя флисовый комбез. С одной стороны — хочу лечь в парке позагорать, с другой — переживаю, что отморожу что-нибудь жизненно обязательное. Не май, а сплошная неопределенность. Шифоновые мечты под флисовой реальностью. Бесит. И нравится. Закройте окно — сквозняк же. Откройте пошире — вы что, смерти моей хотите?