До того как Синичкин начал со мной жить, никаких домашних животных у него не было. Не в том смысле, не в том! А в том, что когда мы завели с ним первую кошку, я ему всё подробно объясняла — про повадки и привычки, про всякие там приучения к лотку. На эти котоводческие лекции он никак не отреагировал, а просто перешагнул меня, когда шёл за кошкой, взял её в руки и понес к лотку. И я вам клянусь, он просто макнул её жопой в наполнитель и сказал один единственный раз: сюда будешь срать.
Сейчас у нас вторая в этом доме, но по опыту уже четвёртая кошка, и её дрессировка ничем не отличается: её тоже потыкали жопой в горшок с соответствующей напутственной речью.
И никто ни разу не сходил мимо лотка. И я тоже, не знаю зачем, но чувствую, что это лучше уточнить.
Так что когда наши начинали шипеть друг на друга, он просто зашёл на кухню и сказал: а ну-ка разошлись по комнатам. И Гоня вышла в гостиную, вот как будто она прям понимает. Для справки замечу, когда я мою полы и говорю ей «отойди», у нас в комнате просто одно немытое пятно остается на ламинате и всё.
Или вот я Синичкину рассказываю, что чтобы кошки привыкли, надо надеть им на шеи резинки, они в них сутки походят, а потом им надо поменяться резинками, чтобы они привыкли к чужому запаху.
Синичкин, просто глянул на них и говорит: так, привыкайте давайте, а то я вас друг об друга потру. С тех пор они ходят в один лоток и едят из одной миски. И никто в доме не шипит. Кроме меня, мне указаний не давали.
Мне кажется, мы когда познакомились, он мне тоже что-то сказал, но я не помню что.
Девять, блин, лет.
Не то чтобы я удивлена, что после восьми наступило девять, а за девятью последует десять, там одиннадцать — и дальше по порядку. Но я всё-таки и удивлена.
Пятьдесят сантиметров она была. Пятьдесят! На одной руке у мужа помещалась, у меня — на двух, но для наглядности лучше брать за мерило мужские конечности.
Как из той крошки выросла целая девчонка — и, главное, когда? Какие, девять лет? Я же только вчера жаловалась мужу по телефону, что в роддоме жарко, душно, и в сетках дырки, и через них комары летят на свет ламп, которые выключать почему-то запрещают…
Девять?
Получается, да.
А пока смотрите, как я его из загса тащила: мол, всё, вставай, не реви, нормально всё будет. Ну или не будет. В любом случае — всё уже подписано, вы ничего вы не докажете, ахахаха.
С нами в купе ехала очень приятная интеллигентная соседка, и мы с ней по возможности вели всяческие интеллектуальные светские беседы. По возможности наших способностей имею ввиду. Вот сколько уж в нас этого дефицитного качества было — всё отдали в разговор без остатка. Самый весомый вклад культуры, конечно, внёс мой супруг.
Соседка, попивая шестой стакан кофе, говорит:
— Ой, я что-то в последнее время так на кофе подсела, уже просто какая-то одержимость. Вот чувствую, энергичности уже в избыток, понимаю, что не усну ведь, и всё равно пошла и купила — хочу, не могу.
Тут вступаю я:
— Ой, я вас прекрасно понимаю, у меня абсолютно не иронично, вот в самом натуральном виде была зависимость от кофе. Я часто дома, и знаете, иной раз уже вот столько этого кофе в себя волью, что уже в горле стоит. Я прямо чувствовала, что прошлая чашка не спустилась ещё, а уже новую наливала. Я в этот момент на себя так посмотрела и поняла, что это уже не совсем норма даже по Малышевой, и пошла к психологу по расстройству пищевого поведения. И там мне очень помогли, потому что нашли взаимосвязь и первопричину, которая эту цепочку наливаний кофе и запускала. Если кратко и тезисно — мне это давало чувство безопасности, и когда я волновалась, а я часто волнуюсь, я бежала прятаться на кухню за чашечкой. И как только я эту взаимосвязь поняла, я уже, идя на кухню, стала прислушиваться к себе и тому, что происходит, и определять: это я правда прямо сейчас хочу кофе во рту ощутить или просто волнуюсь и бегу чувствовать себя в безопасности. И знаете, очень часто я понимала, что происходит второе, и не наливала себе кофе.
— И наливала водку, — неожиданно вступил мой бессмертный супруг и обозначил начало финала прекрасных светских бесед. Потому что в моём положении оправдываться — только подтверждать, и вообще, чего я буду оправдываться перед незнакомой женщиной? И честно говоря, если есть возможность напустить на себя флёр ёбнутости, и это нам весело, мы с моим бессмертным супругом никогда её не упустим.
А потом мы с ним заказали себе кофе. И если вы думаете, что он не уточнил, точно ли мне кофе или как обычно, обозначая всем понятный жест — прикладывая палец к шее, которую мне очень хотелось придушить, — вы, наверно, только вчера на меня подписались, здравствуйте вам!
Алисину прабабушку зовут Роза Севантьевна. Ей 83 года, и она просто огонёк. Абсолютно ясный ум, и главное — с ней очень легко общаться, не чувствуется, что в силу возраста ей что-то будет непонятно или несмешно. Она умеет пользоваться интернетом, у неё есть свой планшет, с которым она не забывает делать зарядку, где наивный тренер в приложении говорит: «Делая это упражнение, даже семидесятилетняя женщина будет чувствовать себя на тридцать». Учитывая, что прабабушка Роза немного расстроилась из-за того, что не успела покрасить корни к нашему приезду, но зато успела собрать сорок восемь тазиков ягод, тренер не всё знает о силе упражнений, которыми делится.
Пра не покупает стиральную машину, потому что скоро планирует переезжать — чтобы не таскать туда-сюда. При том у неё прямо сейчас настелено постельного белья на двадцать персон — в глаженом состоянии, и ещё два полных шкафа с выстиранными салфеточками, простынями, шторами и церковными платками. Она вышла на пенсию в звании подполковника и сразу ушла работать в храм. Там она уже 26 лет. В беседах она не сказала ни слова о Боге, церкви и религии, но перед сном слышно, как она молится нараспев в своей комнате.
Вот уже много лет она не хочет переезжать ни в Волгоград, ни в Питер, потому что: а зачем? У неё тут есть ещё родственники, если что, да и общественная деятельность, и буйная помидорная плеть, и кот Васька, которого мы ни разу не видели в квартире, но она говорит, что он есть, и я ей верю на слово.
Пришли с мужем на квартиру заниматься ремонтом. Ну как… Он занимается, я вздыхаю. Говорю ему:
— Ты слишком много взвалил на себя, ну так же нельзя. Ты совершенно не умеешь делегировать.
— Я умею делегировать, просто я не хочу потом переделывать.
— Вот дай мне коробку с торшером, я его сама соберу, — угрожаю я.
— Не надо. Там сложно.
— Это пластиковый торшер из трёх частей, там нет ничего сложного, его соберёт даже ребёнок.
Поджимал губы, сопел, вздыхал, как мог преодолевал сопротивление, но всё-таки выдал мне эту несчастную коробку.
Пока собирала торшер, сломала его в трёх местах. Ну что я могу сказать, делегирование — действительно не его.
Проснулась ночью, захотела в туалет. С моей стороны у ног улеглось сладкое кошечковое двухголовье. Будить нельзя. Оно начинает голодно орать в два горла. Поэтому я миллиметровыми движениями тихонечко и не дыша полезла через мужа, ну и наступила немножечко на него. Он проснулся и начал орать. Разбудил двукошие. Оно, конечно, начало орать сверху мужа в два горла. Пришлось нести их святейшество к мискам с едой, потому что сами они не видят, что там насыпано с горой и голодные вопли тратятся напрасно. Проснулась Алиса, вспомнила, что заснула на самом интересном месте сказки и требовала продолжения. Ещё час укладывала Алису.
Ну а потом уже рассвет, знаете ли, прямо в лицо брезжит. Птички эти орать начинают, как будто весна какая…
Такая в общем у меня жизнь, что иногда проще, пардон, обосаться прямо в постели.
Спускалась по лестнице, поворачиваю на следующий пролёт, а там страшные дядьки в касках и с пистолетами. Я, конечно, поняла что это охрана чьей-то квартиры приехала на вызов, но за секунду до этого всё-таки успела очень сильно испугаться. А я когда боюсь, я начинаю сразу шутить (в основном дебильно, потому что я идиот). Поэтому я зачем-то подняла руки вверх и сдалась со словами «Гитлер капут».
Не спрашивайте. Я же говорю, идиот.
Потом понимаю, что шутка слишком плохая и пытаюсь исправиться и добавляю:
— Ладно-ладно, шучу. Я поняла, что вы счетчики поверять пришли.
Мужчины смотрят на меня взглядом, которым жалеют, что меня нельзя немножко пристрелить.
Я смотрю на их пистолеты взглядом «точно же нельзя, а то я ещё анекдот вспомнила»?
И на всякий случай объясняю:
— Извините, я всегда так когда нервничаю.
— А вы не нервничайте, женщина. Идите — стальным голосом говорит дядька в каске.
А я от этой неловкой ситуации нервничаю ещё больше, поэтому продолжаю, спускаясь ниже:
— А я не женщина. И не балерина. Имя Ибрагим вам о чем-нибудь говорит? Ох, твмать, опять кандибобер забыла надеть. Щас уши замёрзнут.
А дядьки так громко молчат мне в след, как будто не знают этого прикола. Или как будто прицеливаются.
Я росла в скромных условиях. Во-первых, это были девяностые. Во-вторых, мы в принципе были не графья: папа участковый, мама лаборант. И все наши родственники по обе родительские ветки были примерно нашего уровня, а то и ниже.
Кроме одних наших московским родственников. Чтобы понимать уровень важности и зависящего от этого благосостояния, могу вам сказать, что по теории шести рукопожатий тогда девятилетнюю меня от Ельцина отделяло только одно.
Так вот эти наши родственники никогда не воротили нос от регулярного нашествия братьев, сестр, племянников и бесконечного количества двоюродных внуков.
К ним приезжали в гости потому что очень соскучились и заодно решали всякие житейские вопросы: кому-то помогали с поступлением, кому-то с должностью, кому-то просто перепадало всяких ништяков с барского плеча. Однажды бабушка тоже решила поехать и подкрепить кровное родство визитом. С собой взяла меня. Ни ей, ни мне ничего по возрасту от родственников было не надо, так что, полагаю, цель нашей поездки состояла в том, чтобы просто поглазеть как это - жить богато.
Первые мои впечатления оказались тусклее ожидаемого. В Мерседесе укачивало, шкуры медведей неприятно пахли, а консьерж в доме был чуть приветливее волкодава.
Бабушкины были ярче и она всегда со мной ими делилась. Хотя может и не со мной, потому что в этот момент глаза ее закатывались куда-то к потолку.
- Видела, какая кухня бывает большая? Как вся наша квартира.
- А коту, видела, что дают? Чистую вырезку! Говядину!
В ценах на квадратные метры и говядину я не ориентировалась, поэтому просто угукала, стараясь придать этому звуку понимающее выражение.
В этой богатой жизни меня удивила лишь одна вещь, которую я видела впервые. Когда нас с бабушкой никто не слышал, я спросила, что это за штуковина такая в ванной комнате между туалетом и ванной. Бабушка сказала, что это биде. От того, что эта штука называлась биде, удовлетворения я не получила и пришлось уточнить, зачем оно вообще нужно, это биде.
-Ну как зачем?! - Вскинула руки бабушка и добавила, всем известную кроме меня меня, истину - Для статуса!
Много лет прошло, а для меня эта истина так и осталась непреложной. Вижу в доме биде, сразу проникаюсь уважением к хозяевам.
Включила как-то телевизор, а там — модный приговор. И не делайте вид, что вы не понимаете, о чем речь. Я тоже не смотрю телевизор уже много лет, но знаю, как называется эта передача, и основные принципы мне тоже знакомы.
Ну и вот меня чёт как затянуло в этот экран, смотрю, как тётя там вся такая сверкающая восторгом на лице, трогает свою новую стрижку и даже, мне кажется, думает, глядя в зеркало, что теперь будет выглядеть так всегда. Наивная.
И так мне безумно захотелось быть на её месте. Знаете, прийти в студию и коронное своё заявить: я устала. А там по мне и видно. И все, конечно, давай меня осуждать: «куда это годится, вы же женщина, вы должны избы зажигать и жонглировать конями и всё это в вечернем макияже и модных брюках-клеш». Или какие там сейчас модные, простите, я уже отбилась от трендов.
Ну и в общем, порицают меня всячески, как будто сами никогда до спортивных костюмов не дотрагивались и губы без помады не носили. А мужчина этот, сопряжённый горьким браком со мной, сидит, согбенный на лавочке вон той, для свидетелей моего эстетического падения, и поддакивает, мол, да, да.
— А ещё она гульку на голове свою ужасную носит. И каблуки в последний раз я видел двести лет назад. А может, двести пятьдесят. И вот я уже даже сам купил ей мини-юбку, чулки в сетку и латексный топ, а она не носит, говорит, на детской площадке неудобно в этом за нашими тремя детьми бегать. В общем, сами понимаете, тяжкое моё житие.
И платные люди в студии ещё как завоют и зацокают в поддержку ущемлённого. А я стою, носом ботинка ковер ковыряю, ну что тут скажешь. Виновна.
Ну и вот они меня за шкирку и за кулисы — мыть, ботоксом колоть в бесстыжее лицо и одевать пестро и смело, и красить так, что я как выйду и кроме показа новых образов ещё им спою и станцую, потому что такая я теперь женственная, что не удержать. У меня от этой новой нахлынувшей женственности даже рецепты пирогов сами в уме складываются, вот такая я теперь. У меня в глазах огонь, в походке уверенность, в спине осанка!
И значит, я по подиуму хожу туда-сюда с этой пластиковой прической и нарисованными скулами, и всё мне хлопают, не жалея ладошек. А мужчина вон тот, который несчастный супруг, ещё букет в руках сжимает и сияет всем лицом. А может быть, даже чреслами. Ну потому что такая фря я теперь, можно понять его общий пыл.
И вот я такая в конце стою, значит, и музыка тревожная пошла, платные зрители делают выбор, в чем же я домой теперь пойду. Ну и, конечно, выиграют стилисты, это понятно.
И вот конец передачи. Я приму букет от этого мужика и сначала как дам ему хорошенько этими гладиолусами по голове, а потом развернусь к судебным председателям и им ещё выдам по жопе каждому. Потому что совсем они что ли охренели в своих модных заблуждениях? Чтобы женщина хорошо выглядела, на ней просто не надо пахать, а не рядить её в нарядное седло. А то посмотрите на них, осуждают они мою гульку!
Но все кофточки от стилистов заберу, конечно. В конце концов, зря что ли люди старались. Да и бесплатно. И люди же проголосовали. Че в самом деле пренебрегать. Не такой уж радикальности я человек. Даже горемыку этого с гладиолусом в ухе заберу, ладно уж.
До того как Синичкин начал со мной жить, никаких домашних животных у него не было. Не в том смысле, не в том! А в том, что когда мы завели с ним первую кошку, я ему всё подробно объясняла — про повадки и привычки, про всякие там приучения к лотку. На эти котоводческие лекции он никак не отреагировал, а просто перешагнул меня, когда шёл за кошкой, взял её в руки и понес к лотку. И я вам клянусь, он просто макнул её жопой в наполнитель и сказал один единственный раз: сюда будешь срать.
Сейчас у нас вторая в этом доме, но по опыту уже четвёртая кошка, и её дрессировка ничем не отличается: её тоже потыкали жопой в горшок с соответствующей напутственной речью.
И никто ни разу не сходил мимо лотка. И я тоже, не знаю зачем, но чувствую, что это лучше уточнить.
Так что когда наши начинали шипеть друг на друга, он просто зашёл на кухню и сказал: а ну-ка разошлись по комнатам. И Гоня вышла в гостиную, вот как будто она прям понимает. Для справки замечу, когда я мою полы и говорю ей «отойди», у нас в комнате просто одно немытое пятно остается на ламинате и всё.
Или вот я Синичкину рассказываю, что чтобы кошки привыкли, надо надеть им на шеи резинки, они в них сутки походят, а потом им надо поменяться резинками, чтобы они привыкли к чужому запаху.
Синичкин, просто глянул на них и говорит: так, привыкайте давайте, а то я вас друг об друга потру. С тех пор они ходят в один лоток и едят из одной миски. И никто в доме не шипит. Кроме меня, мне указаний не давали.
Мне кажется, мы когда познакомились, он мне тоже что-то сказал, но я не помню что.
Девять, блин, лет.
Не то чтобы я удивлена, что после восьми наступило девять, а за девятью последует десять, там одиннадцать — и дальше по порядку. Но я всё-таки и удивлена.
Пятьдесят сантиметров она была. Пятьдесят! На одной руке у мужа помещалась, у меня — на двух, но для наглядности лучше брать за мерило мужские конечности.
Как из той крошки выросла целая девчонка — и, главное, когда? Какие, девять лет? Я же только вчера жаловалась мужу по телефону, что в роддоме жарко, душно, и в сетках дырки, и через них комары летят на свет ламп, которые выключать почему-то запрещают…
Девять?
Получается, да.
А пока смотрите, как я его из загса тащила: мол, всё, вставай, не реви, нормально всё будет. Ну или не будет. В любом случае — всё уже подписано, вы ничего вы не докажете, ахахаха.
С нами в купе ехала очень приятная интеллигентная соседка, и мы с ней по возможности вели всяческие интеллектуальные светские беседы. По возможности наших способностей имею ввиду. Вот сколько уж в нас этого дефицитного качества было — всё отдали в разговор без остатка. Самый весомый вклад культуры, конечно, внёс мой супруг.
Соседка, попивая шестой стакан кофе, говорит:
— Ой, я что-то в последнее время так на кофе подсела, уже просто какая-то одержимость. Вот чувствую, энергичности уже в избыток, понимаю, что не усну ведь, и всё равно пошла и купила — хочу, не могу.
Тут вступаю я:
— Ой, я вас прекрасно понимаю, у меня абсолютно не иронично, вот в самом натуральном виде была зависимость от кофе. Я часто дома, и знаете, иной раз уже вот столько этого кофе в себя волью, что уже в горле стоит. Я прямо чувствовала, что прошлая чашка не спустилась ещё, а уже новую наливала. Я в этот момент на себя так посмотрела и поняла, что это уже не совсем норма даже по Малышевой, и пошла к психологу по расстройству пищевого поведения. И там мне очень помогли, потому что нашли взаимосвязь и первопричину, которая эту цепочку наливаний кофе и запускала. Если кратко и тезисно — мне это давало чувство безопасности, и когда я волновалась, а я часто волнуюсь, я бежала прятаться на кухню за чашечкой. И как только я эту взаимосвязь поняла, я уже, идя на кухню, стала прислушиваться к себе и тому, что происходит, и определять: это я правда прямо сейчас хочу кофе во рту ощутить или просто волнуюсь и бегу чувствовать себя в безопасности. И знаете, очень часто я понимала, что происходит второе, и не наливала себе кофе.
— И наливала водку, — неожиданно вступил мой бессмертный супруг и обозначил начало финала прекрасных светских бесед. Потому что в моём положении оправдываться — только подтверждать, и вообще, чего я буду оправдываться перед незнакомой женщиной? И честно говоря, если есть возможность напустить на себя флёр ёбнутости, и это нам весело, мы с моим бессмертным супругом никогда её не упустим.
А потом мы с ним заказали себе кофе. И если вы думаете, что он не уточнил, точно ли мне кофе или как обычно, обозначая всем понятный жест — прикладывая палец к шее, которую мне очень хотелось придушить, — вы, наверно, только вчера на меня подписались, здравствуйте вам!
Алисину прабабушку зовут Роза Севантьевна. Ей 83 года, и она просто огонёк. Абсолютно ясный ум, и главное — с ней очень легко общаться, не чувствуется, что в силу возраста ей что-то будет непонятно или несмешно. Она умеет пользоваться интернетом, у неё есть свой планшет, с которым она не забывает делать зарядку, где наивный тренер в приложении говорит: «Делая это упражнение, даже семидесятилетняя женщина будет чувствовать себя на тридцать». Учитывая, что прабабушка Роза немного расстроилась из-за того, что не успела покрасить корни к нашему приезду, но зато успела собрать сорок восемь тазиков ягод, тренер не всё знает о силе упражнений, которыми делится.
Пра не покупает стиральную машину, потому что скоро планирует переезжать — чтобы не таскать туда-сюда. При том у неё прямо сейчас настелено постельного белья на двадцать персон — в глаженом состоянии, и ещё два полных шкафа с выстиранными салфеточками, простынями, шторами и церковными платками. Она вышла на пенсию в звании подполковника и сразу ушла работать в храм. Там она уже 26 лет. В беседах она не сказала ни слова о Боге, церкви и религии, но перед сном слышно, как она молится нараспев в своей комнате.
Вот уже много лет она не хочет переезжать ни в Волгоград, ни в Питер, потому что: а зачем? У неё тут есть ещё родственники, если что, да и общественная деятельность, и буйная помидорная плеть, и кот Васька, которого мы ни разу не видели в квартире, но она говорит, что он есть, и я ей верю на слово.
Пришли с мужем на квартиру заниматься ремонтом. Ну как… Он занимается, я вздыхаю. Говорю ему:
— Ты слишком много взвалил на себя, ну так же нельзя. Ты совершенно не умеешь делегировать.
— Я умею делегировать, просто я не хочу потом переделывать.
— Вот дай мне коробку с торшером, я его сама соберу, — угрожаю я.
— Не надо. Там сложно.
— Это пластиковый торшер из трёх частей, там нет ничего сложного, его соберёт даже ребёнок.
Поджимал губы, сопел, вздыхал, как мог преодолевал сопротивление, но всё-таки выдал мне эту несчастную коробку.
Пока собирала торшер, сломала его в трёх местах. Ну что я могу сказать, делегирование — действительно не его.
Проснулась ночью, захотела в туалет. С моей стороны у ног улеглось сладкое кошечковое двухголовье. Будить нельзя. Оно начинает голодно орать в два горла. Поэтому я миллиметровыми движениями тихонечко и не дыша полезла через мужа, ну и наступила немножечко на него. Он проснулся и начал орать. Разбудил двукошие. Оно, конечно, начало орать сверху мужа в два горла. Пришлось нести их святейшество к мискам с едой, потому что сами они не видят, что там насыпано с горой и голодные вопли тратятся напрасно. Проснулась Алиса, вспомнила, что заснула на самом интересном месте сказки и требовала продолжения. Ещё час укладывала Алису.
Ну а потом уже рассвет, знаете ли, прямо в лицо брезжит. Птички эти орать начинают, как будто весна какая…
Такая в общем у меня жизнь, что иногда проще, пардон, обосаться прямо в постели.
Спускалась по лестнице, поворачиваю на следующий пролёт, а там страшные дядьки в касках и с пистолетами. Я, конечно, поняла что это охрана чьей-то квартиры приехала на вызов, но за секунду до этого всё-таки успела очень сильно испугаться. А я когда боюсь, я начинаю сразу шутить (в основном дебильно, потому что я идиот). Поэтому я зачем-то подняла руки вверх и сдалась со словами «Гитлер капут».
Не спрашивайте. Я же говорю, идиот.
Потом понимаю, что шутка слишком плохая и пытаюсь исправиться и добавляю:
— Ладно-ладно, шучу. Я поняла, что вы счетчики поверять пришли.
Мужчины смотрят на меня взглядом, которым жалеют, что меня нельзя немножко пристрелить.
Я смотрю на их пистолеты взглядом «точно же нельзя, а то я ещё анекдот вспомнила»?
И на всякий случай объясняю:
— Извините, я всегда так когда нервничаю.
— А вы не нервничайте, женщина. Идите — стальным голосом говорит дядька в каске.
А я от этой неловкой ситуации нервничаю ещё больше, поэтому продолжаю, спускаясь ниже:
— А я не женщина. И не балерина. Имя Ибрагим вам о чем-нибудь говорит? Ох, твмать, опять кандибобер забыла надеть. Щас уши замёрзнут.
А дядьки так громко молчат мне в след, как будто не знают этого прикола. Или как будто прицеливаются.
Я росла в скромных условиях. Во-первых, это были девяностые. Во-вторых, мы в принципе были не графья: папа участковый, мама лаборант. И все наши родственники по обе родительские ветки были примерно нашего уровня, а то и ниже.
Кроме одних наших московским родственников. Чтобы понимать уровень важности и зависящего от этого благосостояния, могу вам сказать, что по теории шести рукопожатий тогда девятилетнюю меня от Ельцина отделяло только одно.
Так вот эти наши родственники никогда не воротили нос от регулярного нашествия братьев, сестр, племянников и бесконечного количества двоюродных внуков.
К ним приезжали в гости потому что очень соскучились и заодно решали всякие житейские вопросы: кому-то помогали с поступлением, кому-то с должностью, кому-то просто перепадало всяких ништяков с барского плеча. Однажды бабушка тоже решила поехать и подкрепить кровное родство визитом. С собой взяла меня. Ни ей, ни мне ничего по возрасту от родственников было не надо, так что, полагаю, цель нашей поездки состояла в том, чтобы просто поглазеть как это - жить богато.
Первые мои впечатления оказались тусклее ожидаемого. В Мерседесе укачивало, шкуры медведей неприятно пахли, а консьерж в доме был чуть приветливее волкодава.
Бабушкины были ярче и она всегда со мной ими делилась. Хотя может и не со мной, потому что в этот момент глаза ее закатывались куда-то к потолку.
- Видела, какая кухня бывает большая? Как вся наша квартира.
- А коту, видела, что дают? Чистую вырезку! Говядину!
В ценах на квадратные метры и говядину я не ориентировалась, поэтому просто угукала, стараясь придать этому звуку понимающее выражение.
В этой богатой жизни меня удивила лишь одна вещь, которую я видела впервые. Когда нас с бабушкой никто не слышал, я спросила, что это за штуковина такая в ванной комнате между туалетом и ванной. Бабушка сказала, что это биде. От того, что эта штука называлась биде, удовлетворения я не получила и пришлось уточнить, зачем оно вообще нужно, это биде.
-Ну как зачем?! - Вскинула руки бабушка и добавила, всем известную кроме меня меня, истину - Для статуса!
Много лет прошло, а для меня эта истина так и осталась непреложной. Вижу в доме биде, сразу проникаюсь уважением к хозяевам.
Включила как-то телевизор, а там — модный приговор. И не делайте вид, что вы не понимаете, о чем речь. Я тоже не смотрю телевизор уже много лет, но знаю, как называется эта передача, и основные принципы мне тоже знакомы.
Ну и вот меня чёт как затянуло в этот экран, смотрю, как тётя там вся такая сверкающая восторгом на лице, трогает свою новую стрижку и даже, мне кажется, думает, глядя в зеркало, что теперь будет выглядеть так всегда. Наивная.
И так мне безумно захотелось быть на её месте. Знаете, прийти в студию и коронное своё заявить: я устала. А там по мне и видно. И все, конечно, давай меня осуждать: «куда это годится, вы же женщина, вы должны избы зажигать и жонглировать конями и всё это в вечернем макияже и модных брюках-клеш». Или какие там сейчас модные, простите, я уже отбилась от трендов.
Ну и в общем, порицают меня всячески, как будто сами никогда до спортивных костюмов не дотрагивались и губы без помады не носили. А мужчина этот, сопряжённый горьким браком со мной, сидит, согбенный на лавочке вон той, для свидетелей моего эстетического падения, и поддакивает, мол, да, да.
— А ещё она гульку на голове свою ужасную носит. И каблуки в последний раз я видел двести лет назад. А может, двести пятьдесят. И вот я уже даже сам купил ей мини-юбку, чулки в сетку и латексный топ, а она не носит, говорит, на детской площадке неудобно в этом за нашими тремя детьми бегать. В общем, сами понимаете, тяжкое моё житие.
И платные люди в студии ещё как завоют и зацокают в поддержку ущемлённого. А я стою, носом ботинка ковер ковыряю, ну что тут скажешь. Виновна.
Ну и вот они меня за шкирку и за кулисы — мыть, ботоксом колоть в бесстыжее лицо и одевать пестро и смело, и красить так, что я как выйду и кроме показа новых образов ещё им спою и станцую, потому что такая я теперь женственная, что не удержать. У меня от этой новой нахлынувшей женственности даже рецепты пирогов сами в уме складываются, вот такая я теперь. У меня в глазах огонь, в походке уверенность, в спине осанка!
И значит, я по подиуму хожу туда-сюда с этой пластиковой прической и нарисованными скулами, и всё мне хлопают, не жалея ладошек. А мужчина вон тот, который несчастный супруг, ещё букет в руках сжимает и сияет всем лицом. А может быть, даже чреслами. Ну потому что такая фря я теперь, можно понять его общий пыл.
И вот я такая в конце стою, значит, и музыка тревожная пошла, платные зрители делают выбор, в чем же я домой теперь пойду. Ну и, конечно, выиграют стилисты, это понятно.
И вот конец передачи. Я приму букет от этого мужика и сначала как дам ему хорошенько этими гладиолусами по голове, а потом развернусь к судебным председателям и им ещё выдам по жопе каждому. Потому что совсем они что ли охренели в своих модных заблуждениях? Чтобы женщина хорошо выглядела, на ней просто не надо пахать, а не рядить её в нарядное седло. А то посмотрите на них, осуждают они мою гульку!
Но все кофточки от стилистов заберу, конечно. В конце концов, зря что ли люди старались. Да и бесплатно. И люди же проголосовали. Че в самом деле пренебрегать. Не такой уж радикальности я человек. Даже горемыку этого с гладиолусом в ухе заберу, ладно уж.