Материнство это всё время бороться с желанием показать всем фото твоего ребенка.
Не всегда со своим. Иногда с чужим желанием.
Я вот сегодня проиграла в этой борьбе и посмотрела стопицот фотографий одной маленькой девочки в пачке, на батуте, на концерте, на море, в парке, дома с игрушкой, дома без игрушки, с собачкой, с машинкой, с шариком, в шапочке деда мороза, на утреннике, во дворе, с вишенкой, с цветочком, с ручками в муке….потом потеряла сознание, потому что это слишком тяжелая расплата за проигрыш.
Не обманывайтесь этим хрупким видом женщины, измученной материнством. Он очень обманчив. Они способный ушатать вас за пять минут. Даже если вы сами опытный боец в этом виде единоборств.
Не открывать упаковку по инструкции, а рвать её как придётся, да побыстрее, да так, чтобы всё помещение было в клочьях этой упаковки, а в воздухе витало ощущение тайны случившегося.
Вспомнилось ещё.
Школа, в которую я ходила, была построена в форме буквы П, где левая ножка была входом. Он закрывался тяжеленными дубовыми дверьми. Чтобы открыть их, мы, маленькие семи-восьмилетние вошки, тянули их на себя с таким усилием, что пупки развязывались не фигурально. Холл первого этажа был огромный, с тремя колоннами и скользким кафельным полом. Лучше места для догонялок и первых сотрясений мозга не найти.
Над холлом был кабинет математики с вытекающими из него алгеброй и геометрией. Страшное место. Много травм там было нанесено неокрепшей детской психике прямо на сотрясенные мозги. Учителя нашего уже и в живых-то нет, а до сих пор снится мне эта злая маленькая женщина, у которой руки всегда были в мелу. Я сижу перед ней на первой парте на какой-то страшной контрольной, к которой, конечно же, не готова, и смотрю в пустой листок, ничего не понимая, кроме того, что мне кабзда. А она смотрит поверх своих очков и говорит: «Ну полы на вокзалах тоже кто-то мыть должен».
Дорог у нас по её мнению вообще было всего две: девочкам на вокзал, мальчикам — в тюрьму, за то, что квадратный корень нормально извлечь не могут, подонки (так и называла, да). Уж не знаю, что там мальчикам сейчас снится.
А сверху над этим адовым классом восседал директор в своем огромном кабинете. А может, и не огромном, я в нем никогда не была, а только воображала, какой он там из себя. Небось везде компьютеры, кожаные диваны и всякий евроремонт. Потому что про директора же какие разговоры ходили: ворует, само собой. Живет в элитных домах, где квартира стоит как два дома — неудивительно, сколько же родители на шторы сдавали, а они всё висят одни и те же. Вслух, конечно, никто и никогда, так только, ветерок общего смысла сквозил в переглядках, когда она шла мимо. А она и не смотрела, как на неё кто косится, даже когда отвечала на приветствие - взгляд вдаль и на автомате: «Здравствуйте, дети», даже если ты один стоял.
Я, кстати, последние годы жила с ней в соседних дворах, между прочим, не разу не элитных, а обычных таких замусоленных хрущёвках. Иногда встречала её в супермаркете. Она тогда была уже давно на пенсии и никакой не директор, но ходила всё в той же кожаной куртке, как и двадцать лет назад, и смотрела так же вдаль и сквозь всех. Только стала она очень маленькой. Прямо совсем крошечная — оказывается, у неё всего полтора метра росту. Я только тогда заметила. И вот смотрела я на неё из-за капусты и думала, здороваться или нет. Она же точно меня не вспомнила бы, зачем её беспокоить. А потом всё-таки поздоровалась и получила своё законное «Здравствуйте, дети». Вспоминала, всё-таки.
Смотрела я на неё и не понимала, так а где те новые шторы все-таки тогда?
И ещё кое-что вспомнила. Когда я училась в первом классе, на родительском собрании объявили, что для уроков по информатике, которые теперь будут входить в школьную программу, нужны компьютеры, а средств на них, конечно, нет. Поэтому задача родителей — насобирать эти самые средства для своих чад.
Матушка моя, женщина строгих принципов и скромного бюджета, позвонила в районо и подняла безымянный вой. Никаких автоответчиков и тем более электронных приемных тогда не было. Позвонила, наорала, не представившись, а в конце ещё и трубкой клацнула — вот и получается официальное обращение. Причина маминого недовольства была проста: я, может, и не доучусь до этого пятого класса, когда информатика начнётся, и чего это она с первого должна деньги носить. Жаль, конечно, что особых надежд на меня не возлагали, но зато семейный бюджет целее.
Сборы закрыли после скандала, а компьютеры в школу закупили как-то сами, силами администрации. Летом на каникулах класс информатики обокрали. Как это могло произойти и действительно ли компьютеры вообще были, не известно.
Но с того скорбного события мы начали сдавать деньги «на охрану» («потому что сегодня компьютеры, а завтра детей украдут») каждый месяц вплоть до одиннадцатого класса. Хоть мама и не надеялась довести меня и до пятого.
И я собственно о чем.
Да где же эти новые шторы, все-таки?
Поэзия — жанр сложный. Для меня, во всяком случае. Слишком часто она превращается в среду обитания для неестественных поз, где авторы балансируют на грани пафоса — и срываются в него с завидной регулярностью, а некоторые даже и не пытаясь удержаться. Поэтому поэтов, которых я по-настоящему люблю, можно пересчитать по пальцам одной руки. И один из этих пальцев я загибаю, когда называю Ирину Илизарову.
Она умеет касаться словом — легко, играючи. Дотрагивается до струны внутри тебя, которой ты и названия не знаешь, и щекочет её ноготком: то ли светлая грусть, то ли предвкушение счастья, то ли всё сразу — играет, переливается, не отпускает.
И хорошо, что она теперь тоже в Максе и мы можем наслаждаться её стихами (и прозой, кстати, которой у неё немало ) даже на парковке или как там нам обещали.
А вообще у Иры самый эстетичный контент в моей ленте. Потому что у красивого человека всё красиво: и рецепты, и фото, и рекомендации фильмов. Каждый пост — как маленький августовский вечер.
Так что если давно искали место, где можно выдохнуть, — лучше не найдёте. Умиротворение, покой, музыка души. Всё здесь.
Диетологи тут недавно заявили, что кабачок помогает омолодиться аж на 5–7 лет.
А тем, кто по вечерам регулярно переедает круассанами (не надо так на меня смотреть) и вообще любит плотно отужинать третий раз под луной (пальцем показывать тоже не надо), советуют съедать по 100–200 граммов салата из кабачка с огурцом. И тогда утром вы будете выглядеть свежими, как майская роза — потому что кабачок выводит лишнюю воду и полезен для сердечно-сосудистой системы за счёт калия. А зачем там огурец — я, честно говоря, не в курсе. Наверно их тоже сложно сбыть, вот и приобщили к делу.
Первый раз в жизни, когда я оказалась вдали от родственников, мне срочно понадобились кабачки, какая ирония судьбы или как это скотство называется.
Вчера вечером нам нужно было отвезти на вокзал мою маму. И раз уж такое дело — раз уж мы всё равно окажемся в самом сердце туристических восторгов, а вовсе не потому, что теща мужа отчаливает в родные пенаты, — мы с Синичкиным решили, что после того как посадим её, помашем вслед и проводим взглядом, пойти и немного прогуляться. Тем более что машину мы припарковали в очень удобном месте у вокзала, а после восьми там парковка бесплатная. И, по счастью, это совсем недалеко — буквально полчасика пешком до одной там булочной, с красивым видом, где на витрине красуется самое вкусное в мире пирожное, которое вводит население во грех чревоугодия. Меня лично — дважды за присест, потому что одного кусочка мне всегда мало. Такая вот слабая воля и стремительное падение в бездну и новые размеры джинс.
Так что по этому случаю я даже решила нацепить туфли, которые ещё два месяца назад оставила в багажнике после какой-то прогулки. Ну потому что полчасика же всего, август, Питер, красота, не хочется портить пейзаж, а хочется цок-цок-цок.
Я пропущу половину рассказа про то, как в центре в половину девятого уже нет ни нормального кофе, ни нормальных булок и пирожных — а только какие-то неинтригующие остатки мятых круассанов и очереди, в конце которых бариста тебе говорит: «Фрешпрессо нет. Совсем нет. Ни капельки нет. Сама такая».
И как, намотав сорок восемь кругов мимо достопримечательностей, мы не нашли ничего лучше, чем взять шаурму. Хоть она и шаверма, но на самом деле ни то и ни другое, а просто какое-то невкусное накиданное в лаваш — возможно, мясо, зачем-то с капустой и соусом барбекю.
Я просто скажу, что как жаль, что мама моя не видела, как я шла обратно к вокзалу босиком, поедая один мокрый лавашик, потому что шла-то я под дождём. И как было бы ей приятно отметить, что вот она только одной ногой, считай, уехала — а мы уже вот во что превратились. Ничего сами не можем, мокрые, холодные, голодные сиротки. Тьфу-ты, надо заказывать новые билеты, а то что ж — зачахнут.
Материнство это всё время бороться с желанием показать всем фото твоего ребенка.
Не всегда со своим. Иногда с чужим желанием.
Я вот сегодня проиграла в этой борьбе и посмотрела стопицот фотографий одной маленькой девочки в пачке, на батуте, на концерте, на море, в парке, дома с игрушкой, дома без игрушки, с собачкой, с машинкой, с шариком, в шапочке деда мороза, на утреннике, во дворе, с вишенкой, с цветочком, с ручками в муке….потом потеряла сознание, потому что это слишком тяжелая расплата за проигрыш.
Не обманывайтесь этим хрупким видом женщины, измученной материнством. Он очень обманчив. Они способный ушатать вас за пять минут. Даже если вы сами опытный боец в этом виде единоборств.
Не открывать упаковку по инструкции, а рвать её как придётся, да побыстрее, да так, чтобы всё помещение было в клочьях этой упаковки, а в воздухе витало ощущение тайны случившегося.
Вспомнилось ещё.
Школа, в которую я ходила, была построена в форме буквы П, где левая ножка была входом. Он закрывался тяжеленными дубовыми дверьми. Чтобы открыть их, мы, маленькие семи-восьмилетние вошки, тянули их на себя с таким усилием, что пупки развязывались не фигурально. Холл первого этажа был огромный, с тремя колоннами и скользким кафельным полом. Лучше места для догонялок и первых сотрясений мозга не найти.
Над холлом был кабинет математики с вытекающими из него алгеброй и геометрией. Страшное место. Много травм там было нанесено неокрепшей детской психике прямо на сотрясенные мозги. Учителя нашего уже и в живых-то нет, а до сих пор снится мне эта злая маленькая женщина, у которой руки всегда были в мелу. Я сижу перед ней на первой парте на какой-то страшной контрольной, к которой, конечно же, не готова, и смотрю в пустой листок, ничего не понимая, кроме того, что мне кабзда. А она смотрит поверх своих очков и говорит: «Ну полы на вокзалах тоже кто-то мыть должен».
Дорог у нас по её мнению вообще было всего две: девочкам на вокзал, мальчикам — в тюрьму, за то, что квадратный корень нормально извлечь не могут, подонки (так и называла, да). Уж не знаю, что там мальчикам сейчас снится.
А сверху над этим адовым классом восседал директор в своем огромном кабинете. А может, и не огромном, я в нем никогда не была, а только воображала, какой он там из себя. Небось везде компьютеры, кожаные диваны и всякий евроремонт. Потому что про директора же какие разговоры ходили: ворует, само собой. Живет в элитных домах, где квартира стоит как два дома — неудивительно, сколько же родители на шторы сдавали, а они всё висят одни и те же. Вслух, конечно, никто и никогда, так только, ветерок общего смысла сквозил в переглядках, когда она шла мимо. А она и не смотрела, как на неё кто косится, даже когда отвечала на приветствие - взгляд вдаль и на автомате: «Здравствуйте, дети», даже если ты один стоял.
Я, кстати, последние годы жила с ней в соседних дворах, между прочим, не разу не элитных, а обычных таких замусоленных хрущёвках. Иногда встречала её в супермаркете. Она тогда была уже давно на пенсии и никакой не директор, но ходила всё в той же кожаной куртке, как и двадцать лет назад, и смотрела так же вдаль и сквозь всех. Только стала она очень маленькой. Прямо совсем крошечная — оказывается, у неё всего полтора метра росту. Я только тогда заметила. И вот смотрела я на неё из-за капусты и думала, здороваться или нет. Она же точно меня не вспомнила бы, зачем её беспокоить. А потом всё-таки поздоровалась и получила своё законное «Здравствуйте, дети». Вспоминала, всё-таки.
Смотрела я на неё и не понимала, так а где те новые шторы все-таки тогда?
И ещё кое-что вспомнила. Когда я училась в первом классе, на родительском собрании объявили, что для уроков по информатике, которые теперь будут входить в школьную программу, нужны компьютеры, а средств на них, конечно, нет. Поэтому задача родителей — насобирать эти самые средства для своих чад.
Матушка моя, женщина строгих принципов и скромного бюджета, позвонила в районо и подняла безымянный вой. Никаких автоответчиков и тем более электронных приемных тогда не было. Позвонила, наорала, не представившись, а в конце ещё и трубкой клацнула — вот и получается официальное обращение. Причина маминого недовольства была проста: я, может, и не доучусь до этого пятого класса, когда информатика начнётся, и чего это она с первого должна деньги носить. Жаль, конечно, что особых надежд на меня не возлагали, но зато семейный бюджет целее.
Сборы закрыли после скандала, а компьютеры в школу закупили как-то сами, силами администрации. Летом на каникулах класс информатики обокрали. Как это могло произойти и действительно ли компьютеры вообще были, не известно.
Но с того скорбного события мы начали сдавать деньги «на охрану» («потому что сегодня компьютеры, а завтра детей украдут») каждый месяц вплоть до одиннадцатого класса. Хоть мама и не надеялась довести меня и до пятого.
И я собственно о чем.
Да где же эти новые шторы, все-таки?
Поэзия — жанр сложный. Для меня, во всяком случае. Слишком часто она превращается в среду обитания для неестественных поз, где авторы балансируют на грани пафоса — и срываются в него с завидной регулярностью, а некоторые даже и не пытаясь удержаться. Поэтому поэтов, которых я по-настоящему люблю, можно пересчитать по пальцам одной руки. И один из этих пальцев я загибаю, когда называю Ирину Илизарову.
Она умеет касаться словом — легко, играючи. Дотрагивается до струны внутри тебя, которой ты и названия не знаешь, и щекочет её ноготком: то ли светлая грусть, то ли предвкушение счастья, то ли всё сразу — играет, переливается, не отпускает.
И хорошо, что она теперь тоже в Максе и мы можем наслаждаться её стихами (и прозой, кстати, которой у неё немало ) даже на парковке или как там нам обещали.
А вообще у Иры самый эстетичный контент в моей ленте. Потому что у красивого человека всё красиво: и рецепты, и фото, и рекомендации фильмов. Каждый пост — как маленький августовский вечер.
Так что если давно искали место, где можно выдохнуть, — лучше не найдёте. Умиротворение, покой, музыка души. Всё здесь.
Диетологи тут недавно заявили, что кабачок помогает омолодиться аж на 5–7 лет.
А тем, кто по вечерам регулярно переедает круассанами (не надо так на меня смотреть) и вообще любит плотно отужинать третий раз под луной (пальцем показывать тоже не надо), советуют съедать по 100–200 граммов салата из кабачка с огурцом. И тогда утром вы будете выглядеть свежими, как майская роза — потому что кабачок выводит лишнюю воду и полезен для сердечно-сосудистой системы за счёт калия. А зачем там огурец — я, честно говоря, не в курсе. Наверно их тоже сложно сбыть, вот и приобщили к делу.
Первый раз в жизни, когда я оказалась вдали от родственников, мне срочно понадобились кабачки, какая ирония судьбы или как это скотство называется.
Вчера вечером нам нужно было отвезти на вокзал мою маму. И раз уж такое дело — раз уж мы всё равно окажемся в самом сердце туристических восторгов, а вовсе не потому, что теща мужа отчаливает в родные пенаты, — мы с Синичкиным решили, что после того как посадим её, помашем вслед и проводим взглядом, пойти и немного прогуляться. Тем более что машину мы припарковали в очень удобном месте у вокзала, а после восьми там парковка бесплатная. И, по счастью, это совсем недалеко — буквально полчасика пешком до одной там булочной, с красивым видом, где на витрине красуется самое вкусное в мире пирожное, которое вводит население во грех чревоугодия. Меня лично — дважды за присест, потому что одного кусочка мне всегда мало. Такая вот слабая воля и стремительное падение в бездну и новые размеры джинс.
Так что по этому случаю я даже решила нацепить туфли, которые ещё два месяца назад оставила в багажнике после какой-то прогулки. Ну потому что полчасика же всего, август, Питер, красота, не хочется портить пейзаж, а хочется цок-цок-цок.
Я пропущу половину рассказа про то, как в центре в половину девятого уже нет ни нормального кофе, ни нормальных булок и пирожных — а только какие-то неинтригующие остатки мятых круассанов и очереди, в конце которых бариста тебе говорит: «Фрешпрессо нет. Совсем нет. Ни капельки нет. Сама такая».
И как, намотав сорок восемь кругов мимо достопримечательностей, мы не нашли ничего лучше, чем взять шаурму. Хоть она и шаверма, но на самом деле ни то и ни другое, а просто какое-то невкусное накиданное в лаваш — возможно, мясо, зачем-то с капустой и соусом барбекю.
Я просто скажу, что как жаль, что мама моя не видела, как я шла обратно к вокзалу босиком, поедая один мокрый лавашик, потому что шла-то я под дождём. И как было бы ей приятно отметить, что вот она только одной ногой, считай, уехала — а мы уже вот во что превратились. Ничего сами не можем, мокрые, холодные, голодные сиротки. Тьфу-ты, надо заказывать новые билеты, а то что ж — зачахнут.